childé

Об отсутствии дружбы в Фатуи известно, наверное, всем. Об их вражде – только им самим, хотя Панталоне скрывать ее не видит смысла – это очевидно, когда тебе присвоен ранг. Когда между тобой и твоими названными коллегами что-то похожее на войну за цифру – Первый, Второй, Девятый. И это – нормально, и вражду оспаривать он не собирается; все еще не считает нужным о ней умалчивать, но бороться за место ближе к центру стола – хочет. Но ему не светит хотя бы из-за того, что Глаз Бога ему, в отличии от большинства, Боги не подарили. Забавно, что оной есть у Чайлда, а Чайлд – последний. Отсутствие дружбы никого не стесняет, пока есть терпимость. Пока единственной помехой тишине, обволакивающей негромкий басистый голос Шута, является язвительность Скарамуччи, их все устраивает – не может не. Им не чай вместе распивать, в конце концов, и детей одних не воспитывать – правда же? Он так, по крайней мере, всегда думал. А чай вкусный и в обществе одного-единственного хоть чуток близкого ему Дотторе в его подвальном кабинете под светом тусклых флуоресцентных ламп; он иногда горчит и отдает запахом медицины, зато всяко лучше, чем вообще без него. «Холодно» – первая мысль, возникшая в голове сразу после пробуждения. Вторая – «что-то случилось». Казалось бы, беды ничего не предвещало. Из замутненного голубым витражом окна пробивалось слабое свечение еще не сошедшей с неба луны, часы отстукивали половину пятого утра – поспать бы еще полчаса, и можно подниматься и торопиться в горячую ванную, чтобы скинуть с себя пробирающие тело мурашки и скованность заледеневших мышц. Однако уснуть больше не получается не то от навязчивого предчувствия, подкинутого обычно дремлющей за ненадобностью интуицией, не то от того же мороза. Окно закрыто плотно – створки не скрипят привычно, когда он открывает его на проветривание, и с широкого двора особняка не доносится ни звука. Даже ветер сквозняком не пробирается в комнату, однако снаружи глубокая зимняя стужа, охлаждающая кирпичные стены, а все обогреватели по привычке отключены. Отругать бы прислугу, да сил нет даже прокашляться, чтобы сбросить утреннюю хрипотцу. Он посильнее кутается в одеяло и вытягивается в постели. Мышцы приятно ноют, тело, наконец, расслабляется после неудобной позы, в которой он пытался прикрыться от мороза во сне, и он снова поджимает ноги, переворачиваясь на другой бок. Синие узорчатые обои под дубовыми панелями от луны светлеют и отражают свет прямо в глаза, и он жмурится. Утро неприятное и, можно даже сказать, в крайней степени отвратительное. И навязчивая мысль о чем-то грядущем не покидает. Когда приходит время вставать, он все же зовет прислугу и, после горячей ванны, уже облачившись в повседневную одежду, отчитывает каждого по одному за паутину в углу длинного коридора, разводы на золоте раковины и отключенное непредусмотрительно отопление. Те склоняют головы и видно про себя его проклинают. Он берет трость и, прихрамывая на больную ногу, выходит из особняка, где в начищенном до блеска и прогретом Форде его уже ждёт водитель. Сидя за отчетностью в кабинете, он еще долго не может сосредоточиться на цифрах – те плывут перед глазами, не собираясь в одну строчку, и словно в самом деле разбрасываются по всему листу. Он даже проводит по нему пальцами на всякий случай, чтобы ощутить вмятины от печатной машинки, и ему приходится несколько раз сморгнуть, чтобы, наконец, сосредоточиться. А чувство все не отпускает и тонкими паучьими лапками ползет словно бы внутри головы. Панталоне бы сказал, что у него чешется мозг, если бы было с кем поделиться этим жутким сравнением. Стрелка часов стучит громко и ритмично, приближается к восьми – через одиннадцать минут начнётся собрание. Он почему-то запоминает, а потом думает – ну до чего же символично это совпадение. Потому что, выходя на все еще тусклую с утра морозную улицу и неспешно вышагивая к машине, он от нарастающей тревожности – не той, от которой дрожат руки, а той, от которой по груди расползается мерзкое раздражение, – зачем-то проговаривает у себя в голове: одиннадцать минут, надо поторопиться. Остается уже, наверное, девять, а к его приезду одна - он заходит в зал с тихим перезвоном, обозначающим начало собрания, и незаметно облегченно выдыхает. Все еще не проверенные в срок отчеты больно бьют по врожденному чувству ответственности, а символичное «Одиннадцать» почему-то не садится по левую руку и не раздражает одним своим присутствием, замечаемым обычно лишь краем глаза и только из-за яркой рыжей макушки, сильно выделяющейся на фоне почти белой кожи. Шут молчит, оглядывая их всех пристальным внимательным взглядом, будто не понимает, чего – кого, – не хватает, и останавливается на Панталоне. Хрипит в кулак, словно пытается прокашляться, и под тихий нескрываемый смешок Скарамуччи спрашивает: – Где Чайлд? Он все еще стоит, в отличии от остальных, и у по обычаю безразличного Панталоне вызывает очередной прилив тревоги. Мелкой совсем, щекочущей нервы лишь из-за того, что появившееся при пробуждении чувство теперь достигает апогея и наслаивается на чужой серьезный тон. Вот оно что, думает он – в этом было дело. Однако не совсем понимает, почему его плохое предчувствие вообще было связано с Одиннадцатым и зачем ему переживать об этой ходячей безответственности. Он жмет плечом и, не снимая с лица привычную улыбку, про себя думает, что пацан наверняка сейчас пытается доказать кому-то свою значимость, важность и умения – как всегда, куда не пойдет. В него это желание, кажется, уже давно вросло и не отпускает ни на секунду; ему нужно показать, что он чего-то стоит, даже если остальным на него совершенно плевать. Выслуживаться и унизительно вымаливать похвалу – это в его амплуа, и не то чтобы Панталоне его осуждает. Ему по большей части до Чайлда вообще дела никакого. Обычно – никакого. Сегодня его отсутствие настораживает. Массивный стул скрипит тяжелыми ножками по мраморному полу, когда Шут резко садится на него и устало выдыхает. Решает не ждать и не видит причины задерживаться из-за Одиннадцатого – он последний, и вряд ли сильно повлияет на ситуацию. У него и поручений-то серьезных никогда не было до недавнего времени. А месяц назад, на прошлом собрании, его отправили за границу. То ли не успел и задержался, то ли прячется, потому что провалился – кто бы знал. И как он только стал Предвестником, Панталоне до сих пор искренне не понимает. Дотторе в самом начале длинного стола бросает на него какой-то странный, ему не свойственный взгляд. За его спиной широкое окно, и тело обрамлено тусклым серым светом, поэтому Панталоне разглядеть его сложно. Но Дотторе смотрит без улыбки и как будто хмуро, поэтому он неосознанно напрягается. Такие взгляды ничего хорошего не сулят. И, прежде чем Шут начинает собрание, скрипит еще один стул. Им стоило обсудить все заранее и они наверняка бы могли, нужно было только приехать на пару минут пораньше, а не зацепиться за «одиннадцать минут до собрания». Поэтому Дотторе говорит, наверняка ни с кем не посоветовавшись, тоном снова насмешливым и самодовольным: – Прежде чем мы начнем, мне нужно вам кое-что показать. Все наверняка ожидают очередную разработку, которая поможет им в работе: Царица на прошлом собрании через Пьеро передала свои планы на сбор Сердец Бога, объявила, что отпускает Арлекино в Фонтейн через год – привычно заранее; дала им задание собрать информации о Богах столько, сколько не знают и они о себе. Много еще чего сказала, только это, к сожалению, сейчас не столь важно. Потому что Панталоне хороших новостей о гениальных экспериментах не ждет, полагаясь на свое плохое предчувствие, тут же подтвержденное Дотторе. Он выходит со своего места, настежь раскрывает высокие массивные двери с гулким, отдавшимся по коридорам эхом скрипом, и скрывается в темноте. Все смотрят ему вслед недоуменно и на удивление заинтересованно, и Панталоне тоже. Он даже всматривается, потому что спустя всего секунды в тишине раздаются спешные шаги вкупе с медленными и расслабленными. Дотторе ведет кого-то к ним, и, о Боги, Панталоне готов начать молиться: «только бы не очередное создание, только бы не куклу, им не нужен второй Скарамучча», а на подкорке уставшего мозга вертится: «опять учудил, опять кого-то привел». Шестой, к слову, к спектаклю, уже уготованному Дотторе, не питает особого интереса. Он единственный не поворачивается на звук шагов, лишь нагло в этот момент закидывает ноги на стол, сверкая грязной подошвой своих дзори. Слякоть на них окончательно тает и капает на лакированную дубовую поверхность, а он довольствуется переключенным с него вниманием – Панталоне замечает это краем глаза, потому что темный коридор прямо за ним. И кудрявая растрепанная макушка Дотторе появляется в ту же секунду, когда Скарамучча на тычок локтем в бок реагирует закатанными глазами. Дотторе под руку ведет какого-то смутно знакомого ребенка и улыбается улыбкой маниакальной. Панталоне даже кажется, что его глаза сверкают неестественно ярко в этот момент – он без маски, и забава на его лице читается так ярко, что все впадают в минутный ступор, резко замолкая. Тихие перешептывания сливаются с мертвенной тишиной, и ребенок, маленькими пальцами обхвативший указательный палец Второго, удивленно озирается по сторонам и прерывает всеобщее молчание громким писклявым возгласом. Он восхищается – не так уж и высоко, как показалось Панталоне, просто сильно раздражающе, – и тогда он понимает, откуда ребенок кажется таким знакомым. Вылитый Чайлд, укутанный в шубу по размеру, повторно обводит всех взглядом. Заметив, что все смотрят на него в ответ, он как-то боязливо отступает назад и скрывается за плащом Дотторе, выглядывая из-за него краем глаза. Умилил бы, если не напугал; Панталоне неверяще трет глаза большим и указательным пальцами под тонкой оправой очков, приподняв их повыше, и думает, что, наверное, не выспался. Следом вспоминает упомянутый болтливым языком факт – у Чайлда большая семья и, если он правильно помнит, много младших. Кто именно он, признаться, упускает из памяти и вероятно упустил бы и общую картину представления о семье несносного Одиннадцатого, если бы он не был единственным, кто упоминал что-то о себе. Они друг о друге ничего не знают, кроме чего-то общеизвестного: у Арлекино под руководством целый приют, но дети оттуда работают практически бок о бок с ними, и было бы глупо об этом не знать. У Дотторе – куча клонов, «сегментов», которые он разбросал по разным временным отрезкам, и один из «сегментов» привел Скарамуччу в организацию. У Скарамуччи «мать» – Богиня, которая его бросила. Такие вещи им всем известны. Такие вещи известны даже людям извне, а наличие большой семьи – личное, и Чайлд делится этим личным, надоедая своим присутствием в личном кабинете банка; рассказывает, подсаживаясь ближе перед собраниями; не перестает говорить, когда они волей-неволей отправляются на совместные задания. Панталоне честно не запоминает, просто всплывает в голове само. Минута молчания перерастает в две, и уменьшенная копия Чайлда – его младший брат, Панталоне уверен, – лишь дальше прячется за ухмыляющегося Дотторе. Он прячет яркие глаза и рукой продолжает сжимать чужой палец, смущенный или испуганный людьми в помещении. Он больше не восклицает восхищенно, и у Предвестников появляется шанс выдохнуть, когда его становится не видно. Панталоне, оказывается, не один впал в ступор. Даже самый стойкий Пьеро молчал, пялился только на Доктора взглядом тяжелым, требующим объяснений. С ними Второй не спешил. Он лишь ухмылялся не то злорадно, не то довольно от произведенного фурора, точно бы готовился к этому часу не один день. Панталоне, сдержанному, ненавидящему грубую силу, очень захотелось его ударить. – Итак? – тяжелый басистый голос эхом отдался от каменных стен полупустого зала. Все тут же вскинулись на Пьеро, а Панталоне, лишь краем глаза отследив его нахмуренные брови, снова вернулся к спрятавшемуся за Доктором ребенку. По личным ощущениям он хотел услышать объяснения больше остальных, на деле, он уверен, его замешательство такое же, как у всех. Разве что Скарамучча в картине не заинтересован, и он копирует выражение лица Доктора, даже не глядя на него – будто знает обо всем. Раздражает. – Познакомьтесь, – отвечает Второй. Вытягивает из-за спины мальчишку, подталкивает в спину, чуть наклонившись, и ведет его в конец длинного стола. – Чайлд Тарталья, наш Одиннадцатый, – и смеется под всеобщее недоумение. Панталоне отказывается в это верить. И он, хоть снаружи и остается стойким и, вроде как, безразличным – он на это надеется; даже сильнее, чем на то, что все это неправда, – внутри испытывает что-то, что можно сравнить с давно забытым ощущением страха. Мерзкого и липкого, будто ребенок, прячущий огромные голубые глаза, едва дотягивающийся макушкой до стола, вдруг выпустит острые зубы и загрызет его на месте подобно спинокроку. – Как я должен это понимать? – все тем же строгим голосом вопрошает – не спрашивает, нет – он вопрошает,– Пьеро. Дотторе лишь невинно жмет плечами, помогая ребенку усесться на высокий стул, и теперь, когда тот, трясущийся от страха, сидит по левую руку, Панталоне становится совсем уж не по себе. От ребенка пахнет медикаментами, сырым мехом шубы и чем-то привычным, что он чувствовал все те годы, что Одиннадцатый сидел рядом. Панталоне косится на него, лишь краем уха слушая, как довольный Дотторе рассказывает о промахе в эксперименте и новой формеих Тартальи Чайлда,а на стуки кулаками по столу и грозные едва ли не рыки весело хохочет и ставит взвинченного Пьеро в ступор. Никто его простодушию не удивляется – привыкли, смирились. Дотторе был едва ли не первым Предвестником, присоединившиеся после застали все его начинания в медицине настоящей и подпольной, а ход его мыслей никто никогда уловить не умудрялся. И сейчас, когда на кону стояло что-то более серьезное, чем простое планирование будущего – целая экспедиция по регионам, почти охота на Гнозисы, – его забава выходила им боком. Хоть Одиннадцатый и не был среди них самой важной пешкой, занимал последнее место, не стоил и волоска на голове Капитано и капли крови Сандроне, он был им нужен. Его планировали отправить за Гнозисом, ему хотели дать первое настоящее задание, и кроме него на эту роль не подходил больше никто. Вряд ли Мораксу понравится беседовать с Капитано наедине. Панталоне много думал, улавливая чужие разговоры. Настоящее собрание застопорила такая неожиданность, что в ступоре были едва ли не все. Он рассуждал о порушенных планах Царицы и ее скорейшем на них гневе, и о Дотторе – Дотторе будет плевать. Ровно так же плевать, как на то, что Тарталья теперь одиноко сидел в самом конце длинного стола и с интересом в ярких, совсем еще невинных глазах рассматривал все вокруг. Когда Панталоне, решившись посмотреть на него, встретился с ним взглядом, тот спешно отвернулся и смял в ладонях мокрый еще мех своей шубы. Она оказалась распахнута, и Чайлд дрожал не то от холода, не то от страха. Панталоне совсем не руководствовался обычно собранным мозгом, когда решил его запахнуть, однако о решении не пожалел. Даже если ребенок и напугался еще больше, он, кажется, в своей маленькой голове прикинул что-то одно ему известное и уже спустя минуту доверчиво прижался к руке, застегнувшей его шубу. Почувствовав прикосновение, Панталоне решил сделать вид, что его не заметил. Собрание так и не началось. Под шум завывающей снаружи бури Панталоне собирал все разложенные на столе документы в кейс и уже готовился уйти поскорее, чтобы вернуться в банк и доделать незаконченное, а после – отправиться домой, чтобы как следует выспаться. Завтрашним днем ему, как Предвестнику, объявили выходной, а в банке его присутствие не требовалось – успеет разобрать отчетность и составить новый план на последующий месяц, будет свободен даже на два дня. Сон длиною в ночь казался непозволительной роскошью и наконец сбывающейся мечтой, когда он, уже заряженный поднятым настроением, проводил привычной улыбкой всех Предвестников и запахнул портфель. Оставалось лишь дождаться водителя и можно было отправляться, но он тут же вспомнил – нужно было поговорить с Дотторе. Честно признаться, этого разговора он даже слегка побаивался. Обычно собранный и головой, и телом, он сейчас чувствовал себя скорее скованно – много вопросов вертелось на языке, ответов на которые знать он совершенно не хотел. Однако нужно было, и он подавил неуверенность, спрятал поглубже. Одного взгляда на снова спрятанного за полы длинного белого пальто ребенка хватило, чтобы уверенности набралось с лихвой. Разобраться в этом бардаке стоило как можно быстрее, и он, как один из немногих, кто руководствовался больше головой, чем грубой силой, даже по заявлению Пульчинеллы оказался для этой роли лучшим кандидатом. Портфель соскользнул с дубового стола с громким лязгом металлических обводок по лакированной поверхности, а шуба запахнулась с отдавшимся эхом хлопком. Он быстрым шагом, пока не успел передумать, подошел ко входу в зал, где втроем стояли Доктор, Скарамучча и Тарталья. Называть его родным именем даже в голове казалось странным, и он изнутри весь съежился от того, что мозг подкинул именно его. Разговаривали они о чем-то ему непонятном, громком и язвительном. Дотторе держал худое плечо Скарамуччи в крепкой хватке до побелевших костяшек, отпечатывая на коже красные следы от пальцев. – О чем беседуете, коллеги? – Панталоне улыбался – ему это было привычнее всего. Прищурив глаза, он из-под прикрытых ресниц следил за нервными движениями Шестого и дергаными, почти злыми Второго. Все возможные причины их перебранок он выкидывал из головы сразу же, как они зарождались там – не его дело. – Тебе какая разница? – в подтверждение мыслей огрызнулся Скарамучча и дернулся, чтобы Дотторе его отпустил. – Иди, куда шел. – Сюда и шел, мой маленький друг. Уж очень Панталоне захотелось поиздеваться. Взвинченным он видел Скарамуччу чаще, чем спокойным, но взвинченным так,–даже словами не описать этот его вид, – никогда. И он протянул раскрытую, облаченную в перчатку ладонь к его спине и широко провел по острым лопаткам, не снимая с лица улыбки. В темных глазах сверкнули молнии, Глаз порчи опасно заискрился и Панталоне сквозь перчатки поразило мелкими едва ощутимыми разрядами. – Убери руки, – прогнусавил Скарамучча, нахохлился, как загнанный в клетку вольный птенец. Панталоне уже искренне насладился его видом – раздражать Шестого в последнее время вошло в список приятных занятий, от которых хоть и не сильно, но поднималось настроение. Он наклонился пониже и заглянул в сверкающие тонкими молниями глаза. – Ну что ты, мой милый друг, – проворковал он, - я всего лишь проявил дружелюбие. – Засунь свое дружелюбие… – не то Панталоне показалось, не то голос Скарамуччи стал выше, а лицо Дотторе засветилось совсем не притворной улыбкой, но после того, как его руку скинули тем же нервным дерганием, возвращать он ее больше не стал. Зачем-то растрепал короткие темные волосы и, отметив ожидаемую злость, ненависть в чужих глазах, безучастно отвернулся к Дотторе. Он прекрасно знал, что так разозлил Скарамуччу только больше, но и насладился этим сильнее. Спину кололо электричеством. – Как объяснишь? – проведя ладонью от макушки до самых пят ребенка в воздухе, спросил он. Дотторе громко рассмеялся и подтер легким жестом невидимую слезу, слишком развеселенный сегодняшним утром. – Это, дорогой мой Панталоне, в дверях на улицу не рассказывают. Может, по чашечке чая? – он услужливо протянул ладонь, словно хотел взять его за руку. Панталоне засмеялся: – Я похож на леди? Дотторе вторил его смеху и, выхватив свободную ладонь, поцеловал ее тыльную сторону. Для них подобного рода вещи были привычны – шутки, почти как у друзей, если бы они только умели по-настоящему дружить. Однако, в их приятельстве подобное имело место быть и их совершенно не смущало. Чего довольный собой Панталоне не смог сказать о Скарамучче. К огромному своему и еще большему сожалению Доктора, времени на чашечку чая у него не было, как и не было времени стоять здесь – услужливые, излишне вежливые слуги особняка сообщили ему о прибывшем водителе. Поэтому Панталоне тут же распрощался, но, не успев выйти, почему-то не смог подавить в себе желание еще раз оглядеть ребенка с головы до пят. Все еще не верил, что это и вправду Чайлд, что такое вообще возможно. Но он видел многое, а Дотторе был тем еще шутником. Секундой позже о своем решении он пожалел. Стоило ему повернуться назад спустя несчастных двадцать шагов до выхода, он вдруг обнаружил, что теперь вокруг ребенка никого не было. След Шестого и Второго простыл, словно их здесь и не было – они ушли бесшумно и быстро. На него смотрели огромные, совершенно напуганные голубые глаза, а маленький Тарталья сжимал в ладонях шубу на своем животе и не отводил взгляда. Панталоне протяжно выдохнул и с сожалением отметил: не настолько он зачерствел, чтобы оставить ребенка одного. К тому же, если позабыть о том, что это Чайлд, становилось проще. Так он пытался себе говорить, когда за руку провел не сопротивляющегося, молчаливого Одиннадцатого к дверям машины и усадил на заднее сидение рядом с собой. Думать о том, что делать дальше, он не стал. К его удивлению до обеда время пролетело в спокойствии и тишине. Ему даже не пришлось выискивать хоть что-то, что могло напомнить ребенку игрушку, по всему банку. Тарталья молча сидел в кресле в углу его кабинета и единственный раз, когда Панталоне вспомнил про него, случился, когда тот самостоятельно встал и снял с себя шубу. Он аккуратно к удивлению Панталоне повесил ее на какой-то торчащий из стены гвоздь и просеменил обратно под внимательным взглядом уставших глаз, еле взобрался на высокое кресло и снова уселся там, уютно устроившись в мягкой обивке. Во время обеда появилась первая проблема: Панталоне совсем не знал, чем его кормить. За тридцать семь лет своей жизни он ни разу не задумывался о том, что у него когда-то может появиться ребенок. Он и не хотел ребенка – это лишняя морока, это издевательство для каменных нервов, оболочку вокруг которых он растил годами, и это – кто-то еще в его доме, помимо него и слуг. Он такого не терпел и, проживая в особняке на тридцать комнат, ни разу не пригласил к себе гостей, руководствуясь собственными принципами по соблюдению тишины и личного комфортного одиночества. Но Тарталья оказался на удивление молчаливым и тихим, что совсем не вязалось с ним двадцатилетним – шумным, надоедливым и болтливым. Дотторе мог изменить не только его возраст, но и личность, а мог напугать – Панталоне бы не удивился ни одному из вариантов. Очевидно, Чайлд был напуган. Но напуган он, кажется, был вовсе не экспериментами Доктора, а просто окружающей его обстановкой. В конференционном зале аура всегда была мрачной и холодной, и низкие грубые голоса Предвестников в мертвенной тишине звучали раскатами грома. На улицах города всегда царил мерзкий холод и редко светило солнце, туманные метели застилали все пространство так, что не видно было ничего дальше собственного носа. И все было серым. А еще у него все еще не было ни малейшего представления о том, чем кормить детей. На вид Тарталье было не больше пяти – вроде еще невысокий, но более вытянувшийся, чем трехлетние дети; на вид разумный и догадливый. Поэтому, думал Панталоне, он и понимал, что стоит помалкивать. Но он в детях все еще совершенно не разбирался, и даже его предчувствие о возрасте ребенка могло его подвести. Однако, деваться было некуда, и он, устало потерев виски, склонил голову над бесчисленными отчетами в раздумьях. Кормить его привычными его гурманской натуре блюдами он бы не осмелился – вряд ли ему понравятся экзотические блюда Ли Юэ, щедро приправленные красным перцем, и Сумерские супы помогут не утолить голод, а свернуться калачиком от боли из-за непривычных организму продуктов. Вероятно, подошло бы что-то обычное - из местного достаточно блюд соответствовали понятию «классики», доступной для любого желудка, но таковой у него не имелось. Ходить по подчиненным и забирать их обеды он бы не стал - слишком низко даже с его стороны. На обед отводился ровно час. Он мог бы и не пытаться в него уложиться; ему, как человеку, заведующему этим банком, никто бы не сделал выговор. Но он не привык спускать работу сквозь рукава и излишнее чувство ответственности в собственной работе не дало ему даже подумать о том, чтобы потратить больше времени, чем положено. К тому же, ребенок на голод не жаловался. Панталоне, уставший ломать голову, пришел к мысли, что с обедом можно подождать до вечера. Он и сам голодным не был, поэтому здраво рассудил, что можно потратить час обеда на работу и просто уйти раньше. Так он успеет закончить с документацией уже к четырем, и можно будет сходить в местный ресторан - персонал точно подскажет, чем накормить ребенка. Он сам себе кивнул и снова принялся за работу. На Тарталью он смотреть боялся. К его собственному удивлению совесть настигла его спустя час, когда он все же оторвался от переписанных корявым почерком подчиненного бумаг и невольно обратил взгляд в неосвещенный серым туманом за окном угол. Тени от высокой мебели загораживали свет настольной лампы, потолочная люстра помогала едва ли – бледное детское лицо, уставшее, растерянное, взирало на него широко распахнутыми оленьими глазами, а сам Тарталья сжимал в пальцах ткань водолазки на животе; он упорно молчал, словно боялся что-то говорить, и спешно отвернулся, когда заметил, что Панталоне на него смотрит. К собственному несчастью в обычно холодном мозгу кольнула совесть. Он вел внутри собственную борьбу: с одной стороны – он не был виноват, что эта ответственность упала на него; с другой – он сам ее и принял. Он мог бы оставить ребенка в зале и не брать с собой, оставить на попечение Дотторе, как было бы правильнее: Доктор сам виноват в случившемся, и ему это разгребать. Но оставлять его одного он почему-то не решился. Наверное, он просто знал, что Дотторе не вернётся за ним. Думать о том, какой у него был план, Панталоне не хотел, но понимал – каким бы не был, он повелся и сейчас был вынужден вести внутренние диалоги с совестью и собственным негодованием от того, какую ошибку он совершил. Он уперся подбородком на ладонь и осмотрел Тарталью с головы до ног. Под круглыми серыми валенками скрывались плотные зимние штаны, обвязанные резинками, чтобы штанины не расходились, а поверх черной водолазки Дотторе натянул на него теплую шерстяную кофту. Где он взял эту одежду, Панталоне думать не хотел, но откровенно забавлялся: представить взрослого Тарталью в таком одеянии не получалось даже теперь, когда он видел в нем его уменьшенную версию. Обычно он носил несуразные костюмы, обожал свою вычурную рубашку и вместо шубы надевал пальто с меховым воротником. Для себя Панталоне зачем-то отметил, что обязательно оденет его во что-то подобное, когда все вернется на круги своя, и ужаснулся дважды: во-первых, он не знал, вернется ли и, признаться, боялся, что нет; во-вторых, после такого опыта вряд ли ему захочется иметь с Тартальей что-то общее. Он и до нынешних событий только и мог, что устало выдыхать и всеми силами игнорировать его жужжание под ухом, а вечерами, когда голова начинала совсем уж сильно болеть, думал, что все же стоит подсидеть кого повыше – лишь бы поменяться стулом. Однако мысли он эти, к счастью, быстро отметал, стоило хорошо выспаться и выпить пару таблеток обезболивающего. Иногда нервы приходилось глушить припрятанным в серванте коньяком; к такому способу он приходил редко, когда совсем уж накалялось. Но там дело было уже не в Тарталье – этот юнец мог доводить его до головной боли, но вовсе не до срывов. И точно не до раздора в итак нервной, почти враждебно настроенной друг к другу организации Предвестников. Панталоне одернул себя от вновь образовавшейся в голове вереницы мыслей и заметил, что не по делу он думает сегодня слишком много. Сказалась необходимость для чего-то проводить параллели между тем человеком, которого он помнил, и ребенком, который сидел сейчас перед ним. И, возвращаясь мыслями к запоздалому обеду, он осознал, что кормить этого ребенка все же надо. К тому же, ему отчего-то стало совсем неудобно, что тот уже несколько часов сидел без дела и молча, лишь изредка увлекаясь шнурками на поясе махровых штанов или разглядыванием полок с книгами и сервантами с наградами и лицензиями. Умел ли он их читать или нет, Панталоне не знал и интересоваться не стал. Он устало взглянул на оставшиеся документы и пораскинул возможными исходами: доделает все сейчас, но тогда придется засунуть свою неожиданно очнувшуюся совесть подальше; возьмет домой на доработку, но в таком случае поступится с главным принципом – никакой работы дома. Третьим вариантом было прийти завтра и пожертвовать одним из двух выходных, и тогда придется отложить разговор с Дотторе, что означало, что Тарталья останется с ним еще на день. И ни один из трех вариантов ему совершенно не нравился. Часы уже отстукивали половину четвертого, сумрак за окном становился гуще. Обернувшись на окно позади себя, он невесело хмыкнул: метель отступила, но собрался густой снегопад, а небо привычно застлали грузные, почти черные тучи. Невеселая погода хорошего настроения не делала ни ему, ни скучающему голодному Тарталье, и он решился на второй из вариантов. Уже складывая самые важные бумаги в портфель, он обернулся на угол кабинета, где ребенок заинтересованно следил за его действиями и не отрывал взгляда от рук. – Голодный? – спросил Панталоне, тут же привлекая низким от долгого молчания голосом чужое внимание. Тарталья вскинулся на него вопросительно-невинно, захлопал глазами и кивнул. – Одевайся, пойдем пообедаем. Тарталья снова кивнул, неловко сполз с высокого кресла и просеменил, чуть переваливаясь на круглой подошве валенок, к гвоздю, на который водрузил свою шубу. Панталоне задней мыслью подумал предупредить ремонтника, чтобы тот его выкорчевал, чтобы не наткнуться по невнимательности. Водитель под окнами ждал, скучающе листая газету. Завидев их у выхода из банка, он сразу же вышел и услужливо открыл заднюю дверь, сначала молча помог взобраться на заднее сидение Тарталье, а затем пропустил и Панталоне. Догадывался ли он о чем-то и думал ли о странной ситуации вообще, его сильно не заботило; пока он не открывал рот и не задавал ненужные вопросы, проблем не возникало, и Панталоне был рад такому расположению дел. Подумав немного, он решил, что поедут они в ресторан. Везти Тарталью домой, так с ним и не поговорив, почему-то не позволила совесть. С одной стороны, так было бы проще ему, с другой – напугать его еще больше не хотелось, и им стоило познакомиться. Потому что тот, судя по всему, Панталоне либо не помнил вовсе, либо помнил совсем не таким, как раньше. Иначе объяснить причину такой зажатости он не мог; в попытках порассуждать об этом он мог лишь вспоминать, каким Тарталья был совсем недавно, и даже начинал по этому скучать. Лучше бы надоедал, пихал в бок и пытался уговорить Капитано на бой, чтобы не то показать свое отсутствующее превосходство, не то в очередной раз напомнить о своем существовании и почти напрямую попросить хотя бы заметить его. Такое поведение Панталоне с его стороны всегда считал жалким и никогда бы не подумал, что сможет по нему заскучать. Ехали они молча, и Панталоне, размышляющий о своем, краем глаза пару раз ловил на заснеженном пейзаже чужой восхищенный взгляд. Тарталья уткнулся в холодное стекло лбом и не отвлекался ни на что вокруг, увлеченно разглядывая заснеженные памятники, кованые ограды особняков и даже пустоши и леса, виднеющиеся за громоздкими зданиями. Где-то внутри что-то приятно сжалось – может, подумал Панталоне, не такой уж он и черствый. Если уточнить, и таковым-то он себя никогда не считал. Не считал даже, что он излишне холоден или простодушен, и не был ветреным – он всегда был сосредоточен на своих целях и старался не усложнять себе жизнь. Свой комфорт он ставил превыше чужого, даже если это попахивало нездоровым эгоизмом, но этому его научила жизнь едва ли не с детства: борьба за место под солнышком велась в его семье честная, и именно она помогла ему стать тем, кем он в итоге стал. По этим и еще некоторому ряду причин, если не вдаваться в подробности, он уже перестал удивляться возникшей, казалось бы, из ниоткуда совести и этому «теплому» внутри. Смущало, однако, к кому это «теплое» он испытал – таким Тарталью видеть ему было непривычно. Обычно тот вел себя громко и вызывающе; всем своим видом показывая, что он чего-то стоит – пусть это и не было правдой; признаться, в Чайлде не было совершенно ничего особенного и его легко можно было бы заменить. Он надоедливой мухой вертелся у уха и не давал спокойно отсидеть очередное собрание и уйти в банк. Он нервировал даже своим видом - рыжей макушкой, неестественной бледностью и прозрачными голубыми глазами, цвет которых Панталоне даже не замечал раньше. Это сейчас он себе надумал, что тот его раздражал. Просто, чтобы было. Сейчас глаза Тартальи были настолько насыщенными, словно бы – к своему ужасу Панталоне придумал ужасную фразу-метафору, – потухли с годами от всего им пережитого. Он подтянул сползший с ноги край шубы и сложил поверх него ладони, сцепленные в замок. Заснеженные виды проносились за окном автомобиля, как белый шум на фоне – он совсем его не разглядывал. Отдаленно он подумал, что, может быть, Тарталья, сидящий рядом, и не знал всего того ужаса, что пережил он настоящий. Панталоне и сам не до конца углублялся в его историю. Если задуматься, то те факты, что он знал, были устрашающими и вызывали жалость: Бездна, отец, отдавший его в армию, и полное отсутствие какого-либо признания среди коллег и где-то даже собственных подчиненных. Интересно, справился бы он, сам Панталоне, если бы в юношестве попал в Бездну и выбрался бы оттуда живым и не сломленным? Наверное, подумал он, не сломаться бы получилось. А остаться живым - вряд ли. Физически он никогда силен не был, боевыми техниками не обладал, и тетиву лука натягивать ему было лениво. Он предпочитал коллекционное перо мечу, старый пожухлый пергамент мишени. Водитель остановился у светящегося фонарями изысканного здания со стеклами от пола и зелеными, несмотря на вечную зиму, лозами, обрамляющими фасад светлого здания. У входа их встретил работник, проводивший внутрь и заинтересованно посмотревший вслед – Панталоне заметил его взгляд, когда повернулся боком, чтобы пропустить ребенка внутрь. Теперь он даже жалел, что является в стране такой известной личностью, что узнают на улицах: обычно это не доставляло ему никаких проблем, а сейчас значительно портило и без того неприятное настроение. Сопровождаемый взглядами и шепотками со стороны, он провел Тарталью к заказанному столику и в неизвестном даже самому себе порыве помог стянуть тяжелую шубу с хрупких детских плеч. Он даже поймал себя на том, что его забавляет, как тот взбирается на высокий стул и молча смотрит по сторонам, даже вытянутой рукой не дотягиваясь до скатерти. Самостоятельно пододвинув стул ближе к столу, он в очередной раз изменил своей привычке и сел не напротив, а рядом. Все же, Тарталью сейчас нельзя было назвать ни деловым партнером, ни проходным дипломатом, ни коллегой и даже простым собеседником, чтобы следовать этикету. Сейчас он был ребенком, которому придется подставить ко рту ложку, чтобы помочь не обляпаться супом, и подать стакан, а потом убедится, что он взялся за него обеими руками и не опрокинет на себя свежевыжатый сок. Перед официантом Тарталья робел не меньше, чем перед угрожающего вида Предвестниками. Он постеснялся показать на то, что хочет, и Панталоне выбрал за него. Ребенок больше не вызывал в нем ни раздражения, ни злости: своей покорностью он лишь удовлетворял напряженную голову, уже приготовившуюся к детским истерикам и непослушанию. Возможно, подумал вдруг Панталоне, не так уж и плохо было взять его с собой. С другой стороны – не пришлось бы думать о чьем-то, кроме своего, благополучии, если бы он этого не сделал. Разговор завязать так и не получилось: он не знал, с чего начать и как подступиться. Тарталья медленно ел, очевидно стараясь скрыть, насколько голодным был, аккуратно набирая суп в глубокую ложку, и молчал тоже. Он, казалось, на диалог настроен не был с самого начала, и Панталоне в общем не удивился этому. Однако, быть в неведении ему совершенно не нравилось, и он в конце ужина, промакивая рот салфеткой, собрался и протяжно тихо выдохнул. Все же, вопросов все еще было много – более чем много, – и Дотторе не ответит ему и на половину из них. Например, понимает ли Тарталья, что вообще произошло. – Итак, – он сдержался, чтобы не прокашляться – горло не давило, но так обычно получалось скрасить неловкость. Но сейчас он старался показаться чуть более уверенным, чем чувствовал себя в самом деле, не привыкший ни робеть, ни бояться. Тарталья вскинул на него яркие глаза и так и застыл, болтая в воздухе ногами в круглых валенках. – Сколько тебе лет? – спросил он, решив начать с малого. Сейчас было необходимо узнать хоть что-то, иначе, казалось, он от неизвестности мог сойти с ума. Тарталья в ответ пожал плечами, и Панталоне едва ли не подавился возмущением: что он вообще знает?! Однако, он осекся. Злость и раздражение сейчас были ни к чему, особенно в таком месте – среди лениво снующих между столиками принаряженных официантов и местной знати, ужинающей в тишине под легкую успокаивающую музыку. – В таком случае, – он все же кашлянул в подставленный ко рту кулак и уточнил: - Ты хоть что-нибудь о себе знаешь? Тарталья, казалось, крепко задумался. Он отвел глаза и взглядом уперся в чистую тканевую салфетку, аккуратно разложенную на столе под десертную тарелку, которую должны были принести с минуты на минуту. Панталоне заказал ему мороженое, отчего-то посчитав, что побаловать ребенка можно и нужно, чтобы он хоть немного отошел от стресса, что испытал за день. Он терпеливо ждал ответа, однако Тарталья, кажется, отвечать не собирался. Или так сильно задумался, или просто не знал, что сказать; его сосредоточенно-пустой взгляд сложно было считать. Особенно Панталоне, который никогда в жизни не знал, как вести себя с детьми. Он наклонился пониже и заглянул Тарталье в глаза, и едва ли не отшатнулся, когда тот резко вскинулся на него и удивленно вздернул брови. Он отрицательно мотнул головой, заметно погрустнел и сложил руки на коленях – почти трогательно, и Панталоне готов был это признать без зазрений совести, кричащей вернуть Чайлда назад, к Доктору. Он выдохнул, теперь уже не стараясь заглушить усталость, и сложил салфетку на колени. Как раз подоспел официант и поднес ребенку десерт, и Тарталья как-то опасливо попробовал первую ложечку, боковым зрением посматривая вправо, туда, где Панталоне откинулся на спинку стула и устало вытянул вперед ноги. Он зачем-то кивнул, и Тарталья к его счастью счел этот кивок безмолвным разрешением расслабиться и принялся спокойно жевать заледеневшую шоколадную массу. Панталоне крепко зажмурился и задумался: делать было нечего. Сам стал заложником своего же порыва внезапной благодеятельности, теперь разгребать: ребенка нужно отвезти домой, там приказать служанкам его искупать и выделить комнату. И стоит ли..? Он распахнул глаза. Куда укладывать Тарталью, он не знал. Впрочем, не успел он об этом задуматься, как тот привлек к себе его внимание негромким лязгом стекла: он отодвинул от себя только начатый десерт и поморщился. – Не нравится шоколадное? – Тарталья кивнул, и Панталоне против воли улыбнулся. – Хочешь другое? Ребенок отрицательно помотал головой и впервые, кажется, заговорил: – Хочу домой. Панталоне на миг замялся, не ожидавший того, что он вообще умеет разговаривать: возраст он все еще не выяснил, а если бы и узнал, то все равно не особо разбирается, когда дети начинают уметь. Тарталья сжал ладони между бедрами и ссутулился. Панталоне замер – а где, собственно, его дом? И про какой дом он говорит? – Поедем ко мне? – он попробовал говорить расслабленно, чтобы не нервировать того еще больше, и тут же порадовался тому, что еще давно отточил навык ведения переговоров с людьми разношерстными и разноклассовыми. Правильно подобрал тон и не испугал еще больше – удивительный и сомнительный повод для радости, однако, он был; Тарталья улыбнулся и кивнул ему. – А где ты живешь? – он заинтересованно склонил голову вбок и вскинул брови. Панталоне снова против воли улыбнулся. Такой Тарталья нравился ему гораздо больше, чем тот, что непрерывно говорил что-то под ухо и без конца рвался в бой со всеми, кого видел на своем пути. Даже с ним, с Панталоне, попытался однажды. Панталоне тогда так же вскинул брови и склонил голову вбок, но улыбку построил свою любимую, издевательскую. Он спросил: «Неужто хочешь вызвать на бой человека без способностей?» и Тарталья замялся, а он продолжил: «Удивительно, что такой человек, как ты, будет рад победе над безоружным. Как низко.» Он тогда еще сощурился, а Тарталья окончательно оробел, почесал затылок и отступил на шаг назад. Что он ответил, Панталоне не помнил, но красные уши оставил в памяти еще надолго – до того забавно и приятно было опускать с небес зарвавшегося юнца парой слов. Сейчас же он не был столь неловким, как тогда, и шумным не был тоже. И Панталоне невольно задался вопросом: в возрасте ли дело, или в каких-то врачебно-сумасшедших мутациях от Дотторе. В обоих случаях он был приятелю почти благодарен, хоть и чувствовал на плечах небывалый даже в завалах работы груз. Тарталья тронул его ладонью за рукав и чуть дернул на себя, отчего задумавшийся Панталоне невольно вздрогнул и подобрался, не привыкший и не любящий чужие прикосновения. На ребенка нападать он, конечно же, не собирался, но пугать не хотел тоже. Однако, Тарталья отпрянул и снова сложил руки меж бедер, пугливо опустив взгляд. Панталоне выдохнул. – В большом-большом замке, где у тебя будет своя комната, – он улыбнулся; нормальная и искренняя улыбка ему давалась с трудом: он привык скалиться и ею показывать, что в дружелюбных разговорах не заинтересован. Ребенок снова засверкал, словно и не было той заминки. Панталоне остался собой доволен: сегодня он продержался молодцом в непривычной для себя обстановке, а завтра непременно свяжется с Доктором и они вместе – или, он надеялся, Дотторе сам, – найдут решение образовавшейся проблеме, пока не обрушился на них гнев Царицы. – О, мой юный друг! – Дотторе скалился в острозубый улыбке и плавно перемещался от одной металлической каталки к другой со шприцом и ампулой в руках – как сумасшедший гений из книги и как тот, кого Панталоне хочется ударить посильнее. Вот только он все еще не любитель грубой физической силы, а еще не до конца проснувшийся, до сих пор маленький Тарталья вряд ли бы стал достойным зрителем на их арене. Более того, оттого, с каким трудом он уснул вчерашней ночью, складывалось впечатление, словно ему вообще ни на что кроме цветов и игрушек смотреть нельзя. Он дергался и постоянно просыпался спустя несчастных двадцать минут сна, тревожил слуг, хоть и не произносил ни слова, ни крика – Панталоне приказал своей доверенной остаться с ребенком в комнате и проследить, чтобы он заснул. И длилось бы это дольше, чем почти два часа, если бы по итогу Тарталья не зашмыгал носом в бесшумном плаче, а слуга, испугавшись, не привела его к Панталоне. Выяснить причину ночных кошмаров ему не удалось, но он и не сильно пытался. Спросил раз, спросил два – ответа не последовало, а Чайлд лишь забился в безмолвной истерике, стоя под руку с испуганной служанкой, и спрятался за ее длинную юбку. Панталоне сделал первое, что пришло в голову: поднялся, взял того на руки и утащил в свою кровать, уложив под бок. Это, к его удивлению и радости, сработало. Сначала Тарталья удивился, отчего быстро успокоился, а потом залез под одеяло и уткнулся коленями и лбом в его бок. Так и уснул, а проснулся окончательно только утром на морозном ветру вечной зимы. Одевали его слуги в четыре руки, а кормить не стали – невыспавшийся, он клевал носом и все никак не мог открыть глаза. Сейчас же он просто стоял молча, но как-то радостно улыбался знакомому лицу – лицу Дотторе, что сейчас снял маску и, разговаривая с ними, заглядывал под простыни на кушетках. Панталоне был готов поблагодарить его за то, что он догадался простыни не снимать – едва ли Тарталье будет полезно смотреть на трупы, не точно что целые и неправда, что вообще человеческие. В дальнем углу просторной тусклой операционной Скарамучча ковырял кожу на коленке, которой и подпер щеку. Видеть его тут было неудивительно, но присутствием своим он мешал – не хотелось перед другими показывать себя с той стороны, которую сам же Панталоне открыл только вчерашним днем. Слушая рассказ Дотторе об удавшемся снадобье для чего-то опасного, неприятного и, скорее всего, смертельного, Панталоне подтолкнул Тарталью в спину в сторону Скарамуччи и шепнул ему на ухо: – Иди, поиграй с ним, – глядя кукле прямо в глаза. Тот его услышал, нахмурился и обозлился, вероятно, последний, кто хотел видеть Тарталью в любом его возрасте и обличии. Однако, Панталоне быстро потерял к ним интерес, увлеченный внезапным разговором о последних событиях в армии и предшествующих приказах, о которых Дотторе узнал через болтливых фатуйцев. Он даже почти забыл о том, зачем изначально пришел, и только спустя двадцать минут очнулся от на удивление интересного разговора. От Тартальи не было и звука, как и от Шестого – они молча притаились за матовой шторкой и совершенно им не мешали. Однако, Панталоне все равно понизил голос на пару тонов, когда спросил: – И надолго он на мне? Доктор замер, а потом, поняв, о ком речь, негромко низко засмеялся. Он указал большим пальцем себе за спину и уточнил: – Ты о нашем любимом Одиннадцатом? Панталоне подкатил глаза: ну о ком он еще мог говорить? И кивнул на всякий случай, если вдруг Дотторе не поймет по его реакции. – Раз уж ты добровольно вызвался быть его нянькой… – Доктор пальцем перекатил красную капсулу по столу туда и обратно, и вскинул на него взгляд алых глаз, – Пока я не придумаю, как вернуть все назад? – Ты у меня спрашиваешь? – едва ли не зашипел от раздражения Панталоне. Признаваться Доктору в том, что они с Тартальей ужились на удивление спокойно и тихо всего за один день, он не хотел. Боялся, что пытка – а оно было пыткой, потому что, хоть ребенок и оказался тихим и покладистым, одно его присутствие напрягало, – продолжится и он больше никогда от него не отвертится. Поэтому он и раздражался: хотел одиночества, так ему привычного, и где-то глубоко внутри, чтобы у левого уха снова загудел-защебетал взрослый, привычный ему Тарталья. – Послушай, – шепнул Дотторе, склонившись к нему ближе привычного, – я пытаюсь, ясно? Панталоне легким движением руки отстранил его от себя за плечо и сказал чуть громче, раздраженный и уставший: – Пытайся лучше. Мне не нужен в доме этот… – он замялся, не зная, какое название придумать этому необычному явлению. К счастью, слово пришло на ум быстро. – Этот мутант. К сожалению, сзади раздался хлопок резиновых штор и хлопнула входная дверь в операционную. И не то чтобы Панталоне был готов сорваться за Тартальей, явно услышавшим его выходку, но стыдно стало. Он опешил, но быстро вернул себе привычный вид. Лишь метнулся взглядом в ту сторону, где раздался шум, и увидел силуэт Скарамуччи. Следом дверь хлопнула снова, и он догадался, что они остались наедине. Дотторе смотрел на него с насмешливо вскинутыми бровями и натянутой, почти мерзотной ухмылкой. – Послушай, – вдруг смягчился он. Увидел, видимо, как разозлился Панталоне, и за что его злость счел – непонятно. Панталоне злился на себя, на Дотторе, на ситуацию в общем и на потерянный заслуженный выходной, который он мог бы провести за книгой или съездить, наконец, в театр. Он давно там не был. Он посмотрел на Дотторе и откинулся спиной на стул в ожидании. Тот в руке спрятал смешок. – Я в процессе, ладно? – Просто забери его к себе, и дело с концом, – перебил его Панталоне. Дотторе удивился. – Да чего тебе стоит? – спросил он. Панталоне почти засмеялся, но смешно перестало быть сразу же. – Это стоит мне моего времени и нервов. Я не собираюсь больше следить за ним. Разгребай свои завалы, как знаешь. Он встал, развернулся и ушел, не хлопая дверью и не ускоряясь для пущего эффекта. Да и трость, поддерживающая больную, разнывшуюся на метель ногу, ситуации не помогала. Внутри все кипело от злости, но внешне он остался спокоен, разве что резкость его движений выдавала в нем непривычную ему спешку. Уходил он, стараясь не смотреть по сторонам: боялся, что обернется и снова увидит Тарталью, и ему станет того жаль. Знал же, что станет. Потому и не смотрел. Выходной он провел в полном внешнем покое, но с кипящими кипятком мыслями внутри. Все думал, что стоит приехать снова и забрать ребенка назад. У него, думал он, есть куча свободных комнат, и в кровати уютнее, чем на кушетке операционной в подвале, куда Дотторе уложит его спать. Но его необходимость в комфорте кричала об обратном: не надо ни Тарталью в свободной комнате, ни мыслей о нем. Не его, в конце концов, вина в произошедшем. К ночи он извелся настолько, что подозвал водителя и отправился к Дотторе забирать Тарталью. Они больше не разговаривали. Оно и неудивительно: Одиннадцатый, услышавший все, о чем они говорили, на него обиделся; Панталоне держался холодно до последнего и старался сделать вид, что его рядом даже нет. По прибытии домой он приказал слугам отмыть ребенка от запаха операционной, дать ему сменную одежду и уложить спать в дальней комнате. Старшей приказал остаться с ним и не покидать комнату, пока не уснет. И совесть, казалось, грызть больше не должна была. Но она грызла, и он крутился в постели в попытках доспать последние предрассветные часы, и засыпал на жалкие минуты, чтобы проснуться позже и отследить перемещение луны по небу. Он видел лишь ее яркий ореол, скользящий все ниже и ниже в витражном окне, и все больше раздражался, когда засыпал и просыпался вновь. Когда луна окончательно пропала с неба и комната погрузилась в непроглядный мрак за несколько минут до рассвета, он поднялся с постели и, рассерженный от усталости без сна, ушел в ванную. С тем, что выходной день остался только один, а в теле Тартальи не было и намека на возвращение прежнего его, нужно было что-то делать. Он честно старался думать, но быстро бросил эту затею: во-первых, это была задача Доктора – разбираться с его экспериментами и их последствиями; во-вторых, больно уж увлекла его сегодняшняя утренняя газета. Он отпил глоток горячего кофе из чашки и дернул газетой, чтобы распрямить загнувшийся уголок. Следом за тремя колонками о метящих в политики личностях, что строят теории заговора и стараются вычислить, что же замышляют Фатуи кроме очевидного и нескрываемого, шел ряд статей о появлении новых приютов для детей, о новой опере на это воскресенье в Большом театре и о наступающем празднике весны. Первым делом он послал за билетами на оперу, следом – внес в список продуктов на закупку «чего-нибудь сладкого», после наконец свернул газету и принялся за завтрак. Болтунья уже остыла к моменту, когда он с ней закончил, и в этот момент дверь в столовую медленно, будто нерешительной рукой, отворилась. За ней показалась низкая фигурка, в утреннем полумраке помещения ярко выделяющаяся рыжей макушкой и неестественно голубыми глазами. Тарталья глянул на него настороженно и тут же потупил взгляд в сторону, так и не двинувшись с места. – И чего же ты сквозняк гоняешь? – деловито, совсем позабыв о том, кто перед ним стоит, спросил Панталоне. Но исправляться или смягчаться он не спешил: больно его забавила представшая перед ним картина нерешительного, но почему-то пришедшего к нему несмотря на вчерашнее Тартальи. Тот помялся еще с полминуты и все же прошел внутрь. Аккуратно затворил за собой дверь, просеменил в центр комнаты к длинному обеденному столу и примостился на стуле рядом с Панталоне. Посмотрел на него прямо, не отводя глаз, и молчал. – Язык проглотил? – Панталоне, сам от себя не ожидая, потянул к нему руку и потрепал по яркой макушке. Тарталья забавно поморщился, но головы не отнял. – Почему Вы хотите, чтобы я ушел? – прямо, чем сильно удивил, спросил он. Панталоне пожал плечами и прямо ответил, не увидев смысла боле замалчивать: – Потому что я привык к своему распорядку, в который не входили дети. – Но Вы меня забрали, – настойчиво и все так же удивленно не то спросил, не то заперечил Тарталья. Панталоне кивнул. – А мне стоило оставить тебя там одного? Ребенок даже не задумался, тут же резво замотал головой и зажмурился, словно бы испугавшись представшей в воображении картине, где он один посреди огромного конференционного зала Дворца. – Значит, не задавай лишних вопросов. Голодный? – Панталоне сразу же вернулся к газете, где еще не закончил читать колонку синоптиков, а у самого внутри сердце колотилось так заполошно, словно он пробежал по меньшей мере метров пятьсот, не останавливаясь. Непривычно было осознавать, что разговор с кем-то мог взволновать его так сильно, будто тот человек был для него по-настоящему дорог. На деле же, он уверен, проблема заключалась вовсе не в человеке, а в его беззащитной, совсем еще невинной форме. Как бы странно это не звучало. Вряд ли бы он переживал о Тарталье, будь тот в своем привычном – взрослом, – теле. Тогда Панталоне на него не обращал совершенно никакого внимания и не обращал бы дальше, будь все по-прежнему привычно. После скудного завтрака, – видимо, Тарталья все еще нервничал после странной ночи, в которую он беспокойно, по словам служанки, спал и все время просыпался, – они отправились на прогулку в сад. Панталоне не желал отрекаться от привычной рутины даже из-за таких крупных казусов, как этот. Только в этот раз вместо в такие моменты пустой головы и любования зимними пейзажами заваленной снегом рябины и красных листьев клена, он не молчал и не думал о своем. Он рассказывал Тарталье о красногрудых снегирях, слетающихся на опавшую ягоду, о том, почему листья деревьев не пожелтели и не опали. Ребенка заняло на славу: он с нескрываемым интересом оглядывался туда, куда Панталоне показывал рукой, и тянул указательные пальцы в разные стороны, чтобы спросить обо всем, что видит. Холодная стена между ними порушилась и не оставила за собой ни следа былой обиды или разочарования. Вот так просто оказалось молча, без слов прощения, перед ним извиниться. Доктор молчал и не заявлял о себе до самого вечера. Панталоне перестал переживать о том, что Тарталья может ему в чем-то помешать: тот все еще был спокойным и покладистым и даже не помешал закончить взятую на дом работу. Он не маячил и не канючил, сидел спокойно, увлеченный купленными ему еще днем слугами деревянными кубиками и альбомом, в котором он рисовал каракули, изредка показывая свои детские творения. Панталоне ему кивал и скудно, как мог, хвалил. Даже несмотря на то, что рисунки его выглядели не лучше, чем мазня хиличурла по песку. Вечером, когда время незаметно перескочило ужин, а Панталоне опомнился и решил отвезти Тарталью в ресторан, ему пришло письмо. В конверте на свежем пергаменте писалось о том, что экспериментальная формула зелья готова и осталось только смешать – он как раз успеет к тому моменту, как они с Тартальей подъедут. Поэтому поехали они сразу во Дворец. В Панталоне цвела надежда на то, что зелье непременно сработает. Даже если ребенок не был докучлив, не надоедал и жить никак не мешал, одно его присутствие, признаться, выматывало – хотелось прежнего одиночества и внутреннего спокойствия. Без постоянных переживаний о том, куда он может случайно залезть, вдруг он голоден, но молчит, и не нужно ли сводить его в уборную. Да и теперь, снова оставшись с ним наедине, Панталоне оглядывал рыжую челку, торчащую из-под ушанки, и понимал, что подмены до сих пор не осознает. Наверное, думал он, так просто было лишь поэтому: он не видел в ребенке Тарталью, что раньше сидел по левую от него руку, а видел простого человека – маленького и соображающего едва ли больше, чем умный дрессированный пес. И даже думая об этом, он все еще не видел в нем Одиннадцатого Предвестника, как бы не пытался он вдолбить себе в голову, что это именно он. Они сидели в заснеженном парке, потому что Дотторе не ожидал, что прибудут они так скоро, и попросил их подождать, а в подвале Панталоне оставаться не захотел. Вместо этого он лишь натянул на Тарталью шапку и вывел его наружу под светящие желтым фонари и густой снегопад, осыпающий их так быстро, что он бросил попытки стряхивать с себя снежинки уже через минуту нахождения снаружи. Он бездумно смотрел по сторонам, пока рядом тихо хрустел нападавший в сугроб снег, по которому ребенок заинтересованно топтался круглой подошвой валенок, вырисовывая какой-то замысловатый узор. В один момент он поскользнулся и звучно приземлился на свое творение, и Панталоне заинтересованно заждался его реакции; Тарталья молча поднялся, а на лице его мелькнуло на секунду разочарование. Потом он снова вернул себе сосредоточенный вид и принялся заново делать узоры в сторонке на непротоптанном снегу. Панталоне протянул к нему руку и пригласил присесть рядом. Вот-вот они узнают, сработает ли зелье, если Дотторе не умудрится во второй раз взорвать свой подвальный кабинет, и все закончится. Панталоне не понимал, рад он, или расстроен: с одной стороны, вернуться к рутине ему хочется сильнее всего; с другой – по левую руку снова приземлится шумный Тарталья и неизвестно, будет ли он помнить хоть что-то из того, что с ними все эти дни происходило. Ребенок уселся на скамейку, не воспользовавшись его помощью, и заинтересованно посмотрел ему в глаза, а Панталоне вдруг понял, что понятия не имеет, что он должен сказать. Да и, подумал он, не нужно ничего – вести осознанные беседы с мало чего понимающим человеком – бессмысленно, а с Тартальей и подавно. Но отчаянно хотелось придать этому знаменательному моменту расставания хоть какой-то шарм, отложить этот момент, как важное событие, и таким образом поставить точку в этом странном путешествии длиною в три дня. Они к друг другу даже притереться не успели, не наладили никакой дружеской или семейной связи и они друг другу все еще никто: как раньше и как в будущем. Так какой толк делать или говорить хоть что-то? Он отвернулся от ярких глаз и стал смотреть вперед, осознав, что минутный порыв сгладить этот момент бессмысленен. В конце концов, он почувствовал себя радостно сразу же, как понял, что теперь это точно конец, когда Дотторе позвал их внутрь. Панталоне встал со скамейки, стряхнул с черной шубы снег и протянул ребенку руку. Невольно и неожиданно изо рта вырвалось необдуманное: – Пошли, Аякс. Тарталья застыл на месте каменным изваянием, засверкал пониманием уже через секунду. Кто-то назвал его по имени. Панталоне вдруг понял, что сделал это зря – одно лишь имя доказало ему то, что он все то время не мог принять: Тарталья – это он, этот ребенок, и этот ребенок – это тот самый надоедливый Тарталья. Тогда еще без статуса Одиннадцатого Предвестника и без приевшегося знаменательного «Тарталья-Чайлд», полученного при вступлении в организацию. Дотторе дал ребенку какую-то неприятную на вид настойку. Прежде чем ее выпить, Чайлд дернулся в сторону и обнял Панталоне за подол шубы, тихо поблагодарив за что-то, одному только ему известное. На удивление просто стало следующим же утром. Вечером Панталоне мягко отстранил от себя ребенка и уехал, как и планировал, на ужин в ресторан, где свиделся со старым приятелем и провел с ним весь вечер до самой полуночи. Пришлось уехать, потому что ресторан закрывался, и позже он уснул так крепко, что и сам не заметил, как пролетела ночь и наступило утро. Как только он вспомнил о Тарталье, понял, что выдохнул не зря – и впрямь не было никакого беспокойства, разве что отложилось что-то приятно-теплое оттого, что их недолгая совместная жизнь прошла без сильных конфликтов и в относительном спокойствии. До следующего собрания оставалось чуть меньше месяца, а видеться с Предвестниками до этого момента он, как и обычно, не планировал. Теперь даже с Дотторе: наступил отчетный период, из-за которого ему пришлось заседать в банке с утра до ночи почти каждый день недели. Оставалось только воскресенье, но его он тратил на оперу и прогулки по личному саду. Дальше двора выходить не хотелось, а после постановок он не ехал в ресторан, а сразу возвращался домой. Там ужинал и ложился спать до утра понедельника, и снова наступала рутина. Месяц пролетел незаметно и подходил к двенадцатому числу – еще три дня, и новое собрание. О том, вернулось ли все на круги своя, он не знал. Пьеро присылал ему телеграммы с отчетами по растрате финансов Фатуи, а Пульчинелла звал на семейный ужин к своей жене и внукам. Панталоне от приглашения отказался, сославшись на невообразимое количество работы, и со спокойной душой без капли сомнений вернулся к старому и привычному. Девятого числа, в субботу, прямо перед единственным выходным, его потревожил секретарь и попросил разрешить гостю войти. У него не было назначено встреч: каждый едва ли близкий ему коллега или знакомый знали, что март – самый его загруженный месяц, и по обычаю не лезли. Разве что, подумал он, Скарамучча – наглый несносный ребенок, – мог по своим необузданным идеям его потревожить. Входить гостю он запретил и приказал назначить ему официальную встречу в любой рабочий день, когда ему не нужно быть на собраниях, и вне обеда. Секретарь незадачливо зачесал затылок и попытался возразить: – Там… – он кивнул головой в сторону двери и потупил взгляд. – Что – там? – Панталоне не любил, когда люди при нем мямлили: он находил это большой слабостью – не уметь держать себя в присутствии людей выше по статусу. И от своего секретаря, верно служившего ему уже пятый год, он такого не ожидал. – Там Предвестник, – все же, выдавил из себя он. По его неуверенности Панталоне мог предположить, что там никто иной, как Шут – иначе чего так мяться? Поэтому он тяжело выдохнул и стянул с носа очки, оставив их висеть на цепочке на шее. – Зови, – приказал он и откинулся на мягкую спинку стула. Впрочем, от боли в спине это не спасло – не помогал ни сидячий образ жизни, ни заканчивающийся четвертый десяток. Секретарь закивал и выбежал, а Панталоне принялся ждать. За документы он решил больше не браться – до конца рабочего дня оставалось совсем ничего, а разговор, если там Шут, мог затянуться надолго. Возможно, подумал он, там что-то действительно важное, раз он не передал об этом в телеграмме, а решил сообщить самостоятельно. Или там вообще не он, а напугавший доходягу Капитано, который одним своим видом вгоняет всех в дрожь. Но это только если не знать его, а все в банке давно его знают. Все еще трясутся коленками, но не так, как раньше. Чего же он так испугался? Как только Панталоне, расслабленный и от усталости прикрывший режущие глаза, увидел перед собой незваного гостя, он еще больше не понял. Перед ним стоял Тарталья, самый обычный – взрослый, привычный и вместе с тем взвинченный, как порванная струна – покрасневший и растрепанный. Он словно бы храбрился, держась за перетянутую через грудь, скрытую за длинным пальто с меховым воротником, тетиву лука обеими руками, и сам был как она – натянутым до предела. – Что-то стряслось? – поинтересовался Панталоне, уставший до того, что не было сил на возмущения о прерванной работе и наглом вторжении в его банк. Он просто отложил документы в сторону и смотрел на Тарталью внимательно, стараясь понять, что же не так: почему лицо его такое красное, и плечи подняты в напряжении. И ноги друг ко другу ступнями, словно у колонны. Тарталья сначала покачал головой, потом кивнул. Он теперь не был похож на себя того, кто отвлекал Панталоне на собраниях и раздражал одним своим видом. Он был, словно еще несколько недель назад – маленьким молчаливым ребенком, страшащимся сказать ему хоть что-то. Панталоне указал ладонью на кресло в углу, на котором в прошлый раз тот сидел маленьким, и сам устало поднялся со своего места. Ему пришлось подтолкнуть Одиннадцатого в спину, чтобы тот, растерянный, сдвинулся с места и прошел в ту сторону, куда показали. Сам Панталоне сел напротив и налил себе чаю из совсем недавно заваренного, еще горячего чайника. Хотелось вина и домой. – Если Вы будете молчать, – начал он, все больше понимая, что понятия не имеет, что с таким Тартальей делать, – я не смогу Вас понять. Если Вам нечего сказать, можете быть свободны, Чайлд-Тарталья. Он откинулся на спинку, сложил ногу на ногу и отпил горячий травяной напиток. Тот был призван успокаивать, но тем, как горчил, только нервировал. Или дело было в человеке напротив. Если Панталоне придется вытягивать из него слова удочкой, он тут же сопроводит его на выход. Впрочем, к его удивлению и одновременно облегчению, тот не стал молчать и наконец, кажется, смирился со своей участью, к которой сам себя и привел. Он тяжело выдохнул, опустил плечи и как-то обреченно посмотрел на него из-под ресниц. Почесал затылок, сказал: – Я все помню, что было. – под конец он совсем затих, и без того начав не с сильным запалом. Панталоне хмыкнул и подумал, что не его это проблема. – И что Вы хотите мне этим сказать? – спросил он. Теперь, когда чай заварился окончательно, стали проглядываться пряные нотки розы. Успокоил ли его чай или то, что от слов Тартальи захотелось весело фыркнуть, он вникать не стал. Тот забавно мялся и словно бы потерялся от его вопроса, однако незамедлительно ответил: – Не знаю. – он слабо пожал плечами и тут же ими повел, словно ему было некомфортно. В нем Панталоне больше не видел того ребенка, как и в ребенке не видел Тарталью до сих пор – за исключением того маленького момента, в который он назвал его по имени. Это даже разочаровало: было бы забавно, если бы ассоциации сохранились. Интересно, думал он, как бы сейчас ощущалась эта странная встреча, если бы он в уже потускневших глазах видел ту детскую неловкость и неприкрытый интерес ко всему окружающему. Из общего между ними оставались лишь неловкость и стеснение, но он был уверен, что это временно: скоро Тарталья вернётся в привычную ему колею и станет тем же Одиннадцатым Предвестником, которого он помнил до всей этой странной, кажущейся мимолетной ситуации. – В таком случае, – привычно прокашлявшись, чтобы скрасить неловкость ситуации, сказал Панталоне, – посоветую Вам впредь не отвлекать меня от работы и удалиться. Иначе останетесь без бюджета на Вашу скорую поездку в дальние края. Он прикрыл глаза и отпил еще глоток чая – теперь розы звучали ярче, раскрылись и нотки мелиссы и мяты. Панталоне глубоко вдохнул. А, когда выдохнул и открыл глаза, вздрагивая от залившей глотку горячей жидкости, ожидая, что Тарталья уйдет, увидел его пригвожденного к полу в той же позе, что тот был. Однако сейчас он улыбался – стоило заметить, что натянуто и неестественно. – Я сказал что-то смешное? Тарталья неловко потер рыжий затылок и отрицательно мотнул головой. – Нет, – ответил он и отвернулся, оглядывая мрачный из-за темных туч за окном кабинет. Панталоне снова выдохнул. Теперь уже устало. Тарталья снова заговорил: – А он выглядит больше. Он указал себе за спину большим пальцем, и Панталоне безошибочно угадал, что он говорит про кабинет. Неудивительно: в последний раз он провел здесь почти весь день в обличии маленького ребенка, что едва доходил ему до бедра макушкой, а теперь снова стал собой – рослым, вытянувшимся с первого визита организации на добрых двадцать сантиметров. Когда его только посадили рядом с Панталоне, он смотрел снизу вверх, смешно задирая голову, а сейчас был практически одного с ним роста. Тарталье не хватало сантиметров двух от силы. Может, четырех, если убрать его вычурные сапоги. – Вы перейдете ближе к делу, или мы будем говорить о размерах моего кабинета? – не выдержал Панталоне. Тарталья снова замолчал, как набравшая в рот воды рыба. Он, очевидно, боялся. Не так боялся, как перед чем-то пугающим, а так, как боятся из-за неловкости. Панталоне впрочем не торопил его больше, даже если порядком подустал: он окончательно отложил всю оставшуюся до завершения дня работу еще когда подумал, что на разговор приехал Шут, и теперь возвращаться за квартальные отчеты не было ни сил, ни желания. Чай в самом деле подействовал на него успокаивающе. Тарталья заговорил, когда окончательно решил в своей рыжей голове что-то эдакое для себя, и выглядел он так, будто падает с обрыва в воду. – Я пришел поблагодарить Вас. Панталоне вскинул брови и стер с лица привычную улыбку. – За что же? Он не хотел услышать хвалебных речей и не думал наслаждаться комплиментами-благодарностями. Потому что поступил он, забрав ребенка с собой, как он считал, благородно и правильно – даже если его на всем пути с первой минуты до итогового вечера бесконечно одолевали сомнения. – За то, что не оставили, – ожидаемо промямлил Тарталья. Вид его маячевшего перед глазами тела, облаченного в вышитое народными узорами пальто, порядком поднадоел. Панталоне снова указал ему на кресло рукой, и Чайлд молча, не переча, наконец сел. Дать ему ответ о том, что так поступил бы любой ответственный взрослый и действия не требуют благодарности, Панталоне не успел. Тарталья снова заговорил, на порядок тише и гораздо менее уверенно, чем полминуты назад: – И за то, как себя со мной вели. Что не выгнали. И что были честны. – В чем же я был честен? – Панталоне отставил в сторону чашку. Закинув ногу на ногу, он откинулся на мягкую обивку кресла и прищурил глаза: он ожидал каких угодно слов, но не благодарности от… честности. – В том, что готов был избавиться от тебя из-за того, что люблю свое одиночество? – уточнил он, на что Тарталья вскинул в воздух руки и замотал головой. – Нет! – запротестовал он. – То есть да… - согласился. Подумал с секунду и потерял весь свой запал, безвольно опустив руки на колени и устало выдохнув. – Да, но в другой формулировке. Панталоне невольно – негромко, как по привычке, выработанной за два дня месяц назад, – осторожно засмеялся, чтобы не спугнуть Тарталью еще больше. Лишь потом он осознал, что тот, несмотря на известное всем Предвестническое имя – «Чайлд» – уже не был ребенком. По крайней мере, в двадцать лет Панталоне сам уже занимал не низкую должность, благодаря которой пришел к открытию собственного банка, единственно существующего во всей стране, и, более того, держащего экономику мира. Иногда он забывал о том, что все люди разные. Минутная стрелка часов за их недолгим разговором наконец указала к потолку – знаменательные пять часов вечера своим наступлением отключали в нем банкира и включали простого гражданина, желающего вернуться к своей рутине «Форд – ресторан – сон». Он прокашлялся, подтолкнул указательным пальцем очки на носу и кивнул: – В таком случае, благодарю Вас за визит. Мне пора покинуть кабинет, как и Вам. Он указал на выход. Тарталья неопределенно повел плечами и отвел взгляд. – Что-то еще? Одиннадцатый молчал. Панталоне, не желая его ждать, вернулся к столу и стал раскладывать отчеты по стопкам – проверенные-непроверенные, верные-неверные, на рассмотрении… За окном громко завыло и заскулило. Погоду совершенно не интересовал календарь: хотя март и заканчивался, снаружи все еще кружила вихрями белоснежная, заметающая очищенные тропинки и дороги метель. Фонтейнские меки с трудом справлялись с таким наплывом снега, отчего на дорогах создавались пробки из немногочисленных машин, и он уже готов был остаться ночевать в кабинете, представляя, как много людей по его примеру ехали в субботний вечер по ресторанам за ужином. Он уже разобрал листы и навздыхался о погоде, на которую не прекращала ныть больная нога – трость с трудом помогала сдерживать в ней боль из-за того, что на гололеде приходилось опираться на нее, чтобы не упасть, – когда Тарталья, наконец, из каменного изваяния снова стал человеком. Он почти бесшумно поднялся с кресла и подошел ближе: если бы не мертвенная тишина кабинета и врожденный обостренный слух, Панталоне бы его не услышал. Он развернулся к Предвестнику – тот неуверенно шагнул ближе и встал на одном с ним уровне. Опустил голову и зажмурил глаза. Тихо, задушенным от напряжения голосом просипел: – Спасибо, что назвали меня по имени. Панталоне удивленно вскинулся: нашел, за что благодарить. Он только хотел спросить: «Что за глупости? Разве за такое говорят «спасибо?»», но Тарталья его опередил: – Мне было страшно и хотелось вернуть все назад, поэтому то, что Вы так меня назвали… – он сам себе хохотнул, будто понял, что его слова – несусветная глупость. Но прерывать Панталоне его не стал и дождался, когда он снова соберется с мыслями. На это ушли считанные секунды, но время словно бы замедлило свой ход. – Это меня успокоило. Спасибо. Он не решался поднять ни глаз, ни головы, и стоял, глядя Панталоне куда-то в грудь. Руки его безвольно повисли вдоль бедер, а тело напряглось так же, как когда он вошел. Острые плечи взметнулись вверх, пятки сомкнулись друг с другом. Только сейчас Панталоне понял, что Тарталья стоит в каких-то десяти сантиметрах от него. В такой момент даже для него – совершенно черствого и давно построившего вокруг себя каменную стену, защищающую от нелепых признаний и светлых чувств, – показалось неуместным быть грубым или язвительным. Даже привычно смешливым и простодушным. Он поднял руку вверх и потрепал взъерошенные на макушке рыжие волосы. – Больше не страшно? Тарталья отрицательно мотнул головой и неловко засмеялся, подставляясь под руку, как рыжий кот под ласку. – Как оказалось, с Вами безопасно. – О, – удивился Панталоне, – ты так думаешь? Шутливый тон расслабил обоих. Но вместо того, чтобы прервать этот ненужный, неуместный контакт, Панталоне переместил руку с макушки на плечо и крепко сжал его в ладони. В этот раз Тарталья даже не вздрогнул. Его наконец поднятые глаза больше не казались прозрачными – они в свете слабой люстры, настенных бра и холодной весны за окном почти светились тем же ярким голубым. – Этот эксперимент, – вспомнил Панталоне, – в чем он заключался? Ожидая теорий заговора, возвышенных целей и кропотливых объяснений, он приготовился слушать, так и застрявший в этой позе – почти вплотную и с лежащей на чужом плече рукой. Как оказалось, зря: – Я просто заглянул к Дотторе перед собранием, и у него что-то взорвалось, – оживленно начал Тарталья. Панталоне вскинул брови, удивился, встал в ступор – не мог поверить, что все это было случайностью… Запал Тартальи от реакции пропал, и он закончил так и не начавшуюся историю уже тихо и спешно: – И я попал под удар… – Так значит, ты в очередной раз вляпался? – снова засмеялся Панталоне. Тарталья неловко замялся и кивнул. Панталоне подхватил со стула портфель, застегнул его на весу и за спину подтолкнул Одиннадцатого к выходу из кабинета. На выходе он протянул Тарталье руку для рукопожатия на прощание, но оказался притянут за плечи к дрожащему от неизвестной ему эмоции телу для на удивление крепкого объятия. Обнимая в ответ, он попросил: – Больше так не делай, Аякс.