Шов скорби

      Для успокоения собственных нервов книжки советуют найти занятие – отвлечься. Не сказать, чтоб к книжкам было слишком большое доверие, но собеседников особо в замке больше не найти: змея умеет лишь слушать и шипеть время от времени, да и то, Айко появляется в поле зрения всё реже. В последнее время Люциус же хотел – мечтал – услышать хоть одну мысль, отличную от его собственных, полных злобы и ненависти. Самому давно стало от них тошно, самому уже не хочется их слышать и озвучивать тоже, а присутствие кого-либо с их очередной насмешкой порождало этих мыслей всё больше.       Эти “учтивые” улыбки, эта их жалость в глазах, смех над каждой фразой – почему-то все его слова сводятся к шуткам у собеседников. От Бастиана этого и следовало ожидать, старикашка всегда относился к нему с некоторой снисходительностью, но это не отменяло желания сжечь его раздражающую бороду. Остальная часть “Ордена” его избегала, но даже издалека в их глазах был виден не привычный удовлетворительный страх, а сожаление, будто вместо полубога Ада мимо тащится облезлый пёс поджавший хвост. Будто ему нужна эта их “поддержка”.       В библиотеке стоит неестественный для казалось бы привыкшего к чистоте и порядку принца Ада кавардак: книги перевёрнуты местами вместе с полками, кое-где они валяются на полу или вовсе свалены в кучах. В самой дальней секции, где пыли было больше всего, на одной из таких куч и горбится комкастый клокастый силуэт. Они бы сказали, будто это не Люциус. Они бы напомнили, как себя вёл сын Агния совсем недавно, как ходил “задравши нос” и не прекращая смеяться, как “искренне улыбался” в Его присутствии. Они бы снова связали изменения с Ним. Хрясь, потом вжжж – ткань режут ножницами. Не до конца и не с начала, дыру делают по центру, причём уже не одну. Ножницы не слишком острые, либо руки неопытные – края вышли рваными и некрасивыми. Алый взгляд рассеянно цепляется за каждую сделанную прореху, будто мысли не могут связать между собой ножницы в его же руках и торчащие из штанины ниточки. Золотой акрил капал с ткани на пол, пропитывал ковёр и скапливался лужей, хотя кажется, что пятна мебель и книжки видят не впервые.       Звук капающей краски, в которой испачканы теперь ножницы, возвращают мысли Люциуса в привычное русло. Вырывается раздражённый звук, схожий с гулом. Что же, ладно, подумаем ещё чуть-чуть.       Изначально он был даже готов дать себе "помочь" – ещё тогда, когда злость не захлестнула его с головой вместе с осознанием, что не вернётся больше его надежда; когда ещё не знал, что “помощники” лишь глушат собственные муки совести. Постоянные попытки его отвлечь или разговорить, хождение на цыпочках и попытки не упоминать конкретное имя в диалогах сначала сбивали с толку, а потом начинали бесить. Ладно бы ещё они действительно Его забыли, ладно бы даже поливали грязью и злились – хотя этого бы Люциус не позволил, потому что вся грязь была бы враньём, и Он не сделал ничего плохого, кроме очевидного. Они избегали упоминаний ради Люциуса – так они и признавались. Мол, "должно быть больно теперь вспоминать о Нём, зная, что ты чувствовал и чувствуешь". Чувствует? К Нему? Он бы рассмеялся, да только смешного ничего нет, потому что даже предположить такое страшно, страшно сложно. Такое предположение прозвучало из уст Воланда, последнего из всех околоразумных существ этого несчастного мирка, которому Люциус ещё сколько-нибудь верил и надеялся в неизменность его принципов и характера. Зря верил, зря надеялся, раз уж даже он умудрился уверовать в Его особенность, в особенность их отношений. С последней упавшей каплей его терпения закрылся последний вход в его пространство: вокруг замка как когда-то возвысилась стена огня, не позволяющая больше желающим “помочь исцелить душу” полубога нарушить его покой, гася весь изо вне приходящий свет до последнего люмена.       С треском нить вытягивалась из полотна. Хлопковая ниточка висла на когтистых пальцах, пока всё такой же затуманенный взгляд искал иглу в пыли. Металл поблёскивал даже в полумраке, но заметить этот блеск, а потом поднять иголку с пола было не так уж просто. Нить, прежде голубая, а теперь с оттенком краски, липла к материалу и пальцам, отказываясь пролезать в ушко погнутой иголки. Клетчатый материал в ладони хватался за взгляд и мысли, отвлекая от занятия, которое должно было переманивать всё внимание на себя. Отвратительно, даже пытаясь увлечься своим делом разум тянется к Нему.       С таким же треском расходились по швам внутренности Люциуса с каждой новой мыслью о Нём. Это несправедливо, это неправильно и странно, потому что кожа рождённого в Аду не поддаётся огню и лаве, и тем не менее он сгорает изнутри в агонии и муках, каких не чувствовал даже когда из него высасывали последние силы. Жгла злость. На Его “друзей”, которые не потрудились попытаться остановить или спросить, которым судя по всему есть дело лишь до самобичевания или собственных проблем. На Него, за то что ушёл и не вспомнил о Люциусе, не попрощался даже, не предупредил. На себя, за то что не уследил, не привязал к себе, как хотелось, не запер в замке, и в первую очередь за то, что не понимает, почему злится. Злость прорывала насквозь, сопровождаемая чем-то неразличимым, непонятным, неосязаемым – или таким, чего касаться было просто страшно.       Конечно, он не был глуп. Конечно, те слова не пролетали мимо ушей, Люциус правда пытался разобраться: чего стоили только перерытые, местами разорванные книжки со слащавыми названиями или странными вопросами во вступлении. А дневники, исписанные сначала чёрными, а потом золотыми чернилами? Привычка, которая очень скоро начала напоминать о Нём своим существованием, потому что первый, кто действительно вёл собственный дневник на памяти полубога – Он. И описания его глаз и внешности, поступков, действий и привычек занимали в записях места больше, чем размышления о собственных мыслях и чувствах. Имя, которое он так старательно избегает, давно вышито крестиком прямо на сердце, и как бы он не отрицал и не отказывался верить себе же, вместо того, чтобы распороть нити вместе с плотью, Люциус лишь наклеивал сверху пластыри, откладывая сложные слова и решения на попозже, когда все Его страшно-важные дела закончатся. Как оказалось, вместе с делами кончается и их дружба, и в целом Его существование в Даливарике.       Руки сами выводят пируэты, распутывая узлы и счищая с иглы лишнюю краску. Рукавом небрежно протерев ткань, над которой он сгорбившись корпел с ножницами и нитками, от излишек краски, завязывает небрежный узелок и резко пронизывает рваный край иголкой, выводя нить полностью сразу же, не удосужившись проверить конструкцию на крепкость. Заводит иглу снизу с другой стороны дыры, пронзает заливающуюся золотом материю и снова резко выводит. Дыхание сбивается, мысли начинают путаться аки узел, да не простой, а Гордиев.       Простой лестничный шов – вывести нить, поверху пропустить её дальше по той же стороне, вывести на другую снизу, провернуть всё снова и снова, пока не закончится пространство для шитья. Потом завязать узел, приняться за другую дыру, которую приспичит зашить каким-нибудь крестиком или умудриться применить петли. Медитативное занятие, на какое-то время отвлекающее от лишних мыслей и воспоминаний. Ещё и ироничное, учитывая, что на нитки пущен такой дорогой шарфик из самой простой ткани, который первые дни Люциус хранил, как зеницу ока, в который выплакал первые в своей жизни слёзы, которому пытался рассказывать, о чём в действительности думал. Который думал порвать на мелкие кусочки. От которого теперь остался лоскуток, совсем крохотный, который скоро закончится.       Пальцы холодеют и немеют. Интересно, а надолго его вообще хватит? В конце концов, на “полотне” расшитом цветастыми нитками осталось не так много пустого места, а шить поверх швов неприятно и неудобно. Интересно, а долго ещё он сможет вообще задумываться об этом?       Интересно, что произойдёт раньше: ему надоест и он забросит, у него кончится место или он кончится сам?       Кровь полубога сочится даже из зашитых ран. Он не затягивает их достаточно сильно – от истощения или уже по привычке? Руки слишком дрожат, чтобы делать нормальные проколы, и он сшивает абы как и абы что, сквозь слёзы не видя ни черта, кроме блеска золота и цвета нитей. Распороть бы себе сердце да органы, вспороть бы наконец брюхо теми самыми ножницами, чтобы показать себе же, как сильно себя ненавидит за глупости, за мысли, за поступки, да только смелости хватает лишь калечить себя да сверху мучить. Возможно, Он ушёл по вине Люциуса. Следовало ведь ожидать, что эгоизм и самолюбие действительно исчерпают терпение. Ушёл бы Он раньше, осмелься полубог спросить его о своих мыслях? Скривился бы так, как кривился сам Люциус, когда первые ассоциации начали мелькать в голове? Как бы отреагировал, зная, что сейчас вместо залитого золотистой кровью пола перед алыми глазами стоит лишь тот, кто вселил в него надежду и научил любить? Жаль ведь, что всему божественному любовь противоестественна, как жаль, что каждый из вопросов останется без ответа.       Жаль ещё, что никто в ближайшее время не осмелится проверить замок на севере, и не скоро кто-то узнает, что стена пала, как упал и её создатель на груду книг, в последний раз произнеся имя его надежды, его страха, его друга и врага, его мира и конца, прежде чем надорвать уже швы наконец.