Энхиридион

      Кэйа перевернул страницу, как только появился свет. Взгляд забегал по строчкам. Какая жуть. Дилюк дрожал, словно искупался в замерзшем озере, но вместо того, чтобы согреть себя, успокоиться, он потушил огонь и выхватил книгу из рук, захлопнув её.       Замер. Вдох. Выдох. Тьма будто рассеялась, стала менее глубокой, и Кэйа, зашевелившись, сполз на подушку, потянул одеяло, но то не поддавалось, потому что Дилюк как раз сидел на нём, прибитый этим зрелищем.       — Люк, я замерз. Согрей, пожалуйста, — капитан посмотрел на него, словно не читал до этого всю ночь, лишь канючил, прямо как обычно. — Ну же, слезь, ты тяжелый как король кабанов.       И Дилюк слез, сам же прижал его к себе, сложившись пазлом — спина к спине, коленями под колени, — и накрыл, вновь призывая энергию пиро. Кэйа весь озяб, подрагивал теперь, но в этот раз его дыхание становилось спокойным, расслабленным. Дилюк же не мог выбросить из головы увиденное. Книга лежала где-то за его спиной, создавая ощущение, похожее на то, будто кто-то неотрывно и долго смотрит на тебя.       — Кэйа, ты как себя чувствуешь? — спросил он.       Ответа не последовало, грудь капитана мерно покачивалась, его ледяные ноги согревались. А раз он уснул, Дилюк обернулся, взял книгу, одним пальцем открыл ящик тумбы и забросил ее внутрь, закрывая. Вот так гораздо спокойнее.       Очнулся он, казалось, через секунду, но в комнате уже вовсю царило солнце. Рядом нежился Кэйа, терся о его спину носом, оставлял поцелуи. Руки с прыткой сноровкой пробрались вперёд, на живот, обхватывая, и пальцы спустились на край белья, очерчивая кожу.       — Ты не спишь, мой свет? — мурлыкал капитан сонным голосом.       Дилюк ощутил ягодицами его твердое утреннее приветствие. Хороший комплимент, конечно, но не сейчас. Он перевернулся, посмотрел в здоровый с первого взгляда глаз. В оба глаза, любующихся им с влюбленным прищуром, как раньше. Спрашивать, как Альберих себя чувствует излишне: вон как сжимает его талию, как лезет за поцелуями.       — Ты помнишь, что было ночью?       Дилюк увернулся от поцелуя, вознамерившись поймать Кэйю и успокоить. Он обхватил его щеки и тут же ахнул. Меж его бедер протиснули колено, требовательно надавили на яички, распаляя измученное тело, как камин.       Кэйа улыбнулся этим своим алчным, фирменным оскалом и прижался, принимаясь давить на промежность, тереть. Нет, да погоди же! Беспокойство пересилило желание, и Дилюк повалил Альбериха на спину, усевшись сверху.       — Я серьезно, — рыкнул он на него. Кэйа тут же затих, сбитый с толку. — Ты помнишь, что было этой ночью? Как ты себя вел?       — Я? Хм… — капитан опустил взгляд, блуждая им по его телу, лаская вот так, без любого касания. — Я читал и уснул? Я храпел? Архонты, Люк, скажи что я не храплю! Я не перенесу этого факта.       Дилюк закатил глаза. С одной стороны ему впрямь спокойно оттого, что Кэйа пришел в себя и разговаривает как человек, а не тупорылый хиличурл. С другой — ночью он напугал его ненормальным гипнотизированием книги.       — Нет, ты не храпишь, — вздохнул Дилюк.       — Значит, я все еще очень сексуален в твоих глазах? — протянул Кэйа, медом заливая ему слова в уши; пальцы сжались на бедрах, таз качнулся, притерся о ягодицы. — Ну же, не строй из себя недотрогу. Хочу посмотреть, как ты скачешь на мне. Или я сделал еще что-то не так?       Кусая губу, Дилюк выбирал между желанием во всем разобраться и желанием сесть на его член. Такой соблазн, что он сдался ему быстрее, чем полагалось воспитанному аристократу. Соскучился. Позволил рукам стянуть с себя белье и забраться в самые чувствительные места.

***

      Кэйа плотно позавтракал, когда они спустились вниз. В свой выходной он помогал ему с делами на винокурне: пересчитал бутылки, которые нужно отправить в таверну, проверил всё по накладным, внедряясь в чужую работу, как в свою — с отдачей и, кажется, куда большим удовольствием.       — Захочешь бросить рыцарство, возьму к себе, — пообещал Дилюк.       — Если я брошу рыцарство, кто ж будет выслушивать все твои жалобы о том, что Ордо Фавониус зря проедают налоги? — посмеивался Кэйа. — К тому же, от меня винному бизнесу одни убытки будут. А так, смотри, я плачу за каждый бокал в «Доле Ангелов».       Дилюк скосил взгляд. Кэйа, заметив это, подорвался с бочки и, оказавшись рядом, заглянул в его лицо.       — Дилюк Рагнвиндр, — позвал он, растягивая каждое слово. — Я оставляю монеты на стойке каждый раз. Чего я не знаю, скажи мне, мой сахарный, пока я не растлил тебя здесь второй раз? И поверь, я буду не таким нежным.       Мастер, чувствуя предательский жар в ушах от каждого исходящего от капитана слова, охотно ему верил. Но раз они пообещали быть честными друг перед другом, придется сознаться.       — У меня с Джинн договоренность, — начал он.       — Какая у вас с Джинн договоренность?       Дилюк все смотрел в сторону. Под колючим взглядом ехидного глаза сложно оставаться несломленным хозяином винокурни.       — Твои деньги возвращаются к тебе с зарплатой.       В глубине подвала раздался шум, за ним кашель, возвещающий о том, что тут есть кто-то еще. Кто-то, кто слышал весь их разговор. Это Эльзер, судя по голосу. Но ни Кэйа, ни Дилюк не шелохнулись.       — Вот ты совух необщипанный, — прошипел капитан.       Дилюк тут же выставил руки, перехватывая его якобы внезапное нападение, завязалась борьба. И пускай один из них более быстрый, второй, а именно мастер, подхватил первого и закинул обратно на бочки.       — Я тебе с самого начала сказал, что не возьму ничего!       — А я сказал, что мне не нужны твои подачки, мистер Вреднюк!       Оба рассмеялись. Кэйа удобнее лег на округлых деревянных бочонках, прямо как кот, которому везде спать хорошо, подпер голову ладонью, второй рукой подхватил хвост и с таким изяществом поправил его, что позавидовала бы сама Лиза. Мимо них прошел Эльзер и отдал Дилюку список с остатками вина, по которому тот пробежался взглядом. Хорошо.       — Знаешь, ты больше приносишь прибыли. Завлекаешь с собой всех этих рыцарей, разводишь преступников на новые заказы. Право, менеджер на ножках.       — На красивых ножках, — поправил его Кэйа, усмехаясь котиком.       Кто бы с ним спорил? Дилюк дочитал список до конца, осталось подвести итоги, провести инвентаризацию в таверне, допустим, в понедельник. Веселый будет день. Придется закрыть таверну ради такого. А еще ему нужно каким-то чудом удержать Альбериха от чтения той книги, которую он перепрятал еще днем в сейф.       — Ладно, — подал голос Кэйа, все же свешивая ноги вниз. — Раз я тебе больше не нужен, пойду пролеживать время на боку, попивая изысканный чай и поедая ликерные конфеты.       — Значит, никакого вина на ужин?       — Сладость, рассуждай я так, как ты, и после минета не было бы секса.       Дилюк поперхнулся воздухом. Вот ведь наглец!       Альберих ушел наслаждаться жизнью на винокурне, так что мастер, почти не переживая за его здоровье, погрузился в следующие списки. Освободился он только к вечеру, растянулся в рабочем кресле, чувствуя как ноет спина. От запаха чернил уже голова кружилась, хотелось выпить чего-то вкусного. Если Кэйа не перебил себе аппетит конфетами, быть может, сегодня поужинают вместе.       Дилюк поднялся, подхватил письма и, открыв сейф, хотел бросить их во тьму, но замер. Верхняя полка пустая, а он определенно, точно помнил, что спрятал сюда ту проклятую книгу. Челюсть стиснулась. Швырнув внутрь письма, Дилюк захлопнул сейф и вышел из кабинета.       — Кэйа Альберих! — крикнул он, толкнул дверь в их общую спальню, но там никого. Следующей под ударом ладонью раскрылась дверь в комнату капитана. Тоже пусто. — Кэйа! Немедленно отзовись мне.       Мастер шагал по коридору, точно вьючной як — тяжело и громко, — спустился по лестнице и, конечно же, нашел несчастье на красивых ножках в кресле возле камина.       — Кэйа, я к тебе обращаюсь, ты слышишь?! Как ты посмел залезть в мой сейф?       Он приблизился, опустил ладонь на плечо. Кэйа вздрогнул, закрыл книгу, ту самую, в кожанном переплете. Дилюк не успел разглядеть, но кажется, он прочел уже четыре пятых, чурловых восемьдесят процентов от всего фолианта!       — Ты что-то хотел? — спросил Кэйа, смотря на него самым непонимающим взглядом.       Дилюк рявкнул:       — Да, Альберих. Я хотел сказать, что ты не имеешь права лезть в мой сейф, как и заходить в мой кабинет без моего ведома. Это понятно?       Кэйа, осмотрев залу, будто искал здесь еще кого-то, вновь глянул на него.       — Я не заходил в твой кабинет, Дилюк. И уж тем более не лез в твой сейф. Зачем мне это делать?       — Затем, чтобы почитать эту дурацкую книгу?       — Я взял её в своей комнате, — возразил Кэйа, понижая тон.       — Я лично закрыл ее в сейфе этим утром. Только не смей врать мне в глаза, не снова. Мы догова…       — Я не лез, разорви тебя Бездна, в твой сейф! — капитан поднялся с кресла и ткнул книгой в его грудь. Его скулы заостроились.       Но как тогда это объяснить? Не могут же предметы перемещаться в пространстве просто так!       — И не вру тебе! — крикнул Кэйа. — А вот ты, ты взял мою вещь и спрятал в своем сейфе? Какого чурла, Люк? Что ты творишь?       — Я защищаю тебя! — мастер вскинул руки. — Эта книга плохо на тебя влияет. Ты ведешь себя странно, когда читаешь её!       — Может, это ты плохо на меня влияешь? — Кэйа подошел, вновь тыча книгой в его грудь. Больно. Вынудил отступить. Голос капитана опустился до шипения, пронизанного ядом. — Ты привык всё контролировать. Советуешь, как мне работать, как пить, как проводить досуг. Дилюк, я жил без тебя три года…       — Хватит попрекать меня этим, — перебил Дилюк, отходя еще на шаг, и еще. В легких звенел воздух, как пошатнувшийся при землетрясении хрусталь. Слова тоже звенели. — Я правда защищаю тебя. Послушай, эта книга…       — Мне не нужна твоя защита!       — Ты должен поверить мне, — настаивал Дилюк, теперь останавливаясь стеной и хватая его обе руки, не позволяя давить на себя снова. — Кэйа, вчера ночью ты будто застыл, даже когда я выключил свет, не читал, но просто пялился в эту книгу. Пожалуйста, родной.       Он смотрел в его глаз, полнящийся злобы в суженном звездчатом зрачке, провел ладонями до запястий, коснулся пальцев, прося взять себя за руку в ответ и выпустить книгу. Просто выпустить. Пожалуйста. Разве он хоть раз лгал ему? Давал усомниться в своей честности?       Пальцы коснулись обложки.       — Не трогай!       Кэйа дернулся так, словно его поразило молнией. Отошел, дыша загнанным в капкан зверем. Дилюк поднял раскрытые ладони, мол, он ничего не делает. Но Альберих хрипел, дрожал. Кожа позеленела.       — Что ты хочешь от меня? — закричал Кэйа, заходясь надрывным плачем на весь первый этаж. — Я ничего не сделал, ясно? Не трогай меня. Не трогай мои вещи. Не контролируй меня! Я не виноват!       Дилюк слушая его истерику, видя полный слез глаз и то, что пальцы с силой сжимают книгу.       Бормотание Кэйи растекалось паутиной по коже. Его дрожащее «Я не виноват», как будто он не здесь, не с ним. Дилюк часто дышал. Подошел, подхватил капитана под локти, обнимая. Приговаривал самым ласковым тоном, на какой способен: «Я знаю.»       Милый, да, я знаю. Ты не виноват. Никогда ни в чем не был виноват.       Скулеж над ухом вспарывал заточенные к чужим слезам нервы, выворачивал наружу сталь, оставляя в мастере беззащитного мальчишку десяти лет, который всё так же жмется к новому другу и не знает, как помочь. Дилюку и сейчас совсем не страшно, нисколечки. Пальцы дрожали исключительно от холода. Прижимая к себе Кэйю, он попросил обнять себя, и, когда тот выпустил книгу, поймал ее и отложил на столик.       — Люк… Люк, я не хотел. Не хотел кричать. Прости.       — Всё хорошо, — уверил он его, широко оглаживая спину, пропустил тепло энергии пиро под рубашку — тело содрогнулось.       — Я знаю, что недостоин доверия, — всхлипывал Кэйа. — Я здесь никто. Чужак. Предатель. Я…       — Тс-с-с, — Дилюк сжал его крепче, перенося ладонь на макушку и заставляя уткнуться в плечо носом. — Я не думаю так. Мой иней, я не думаю так. Прости.       — Я правда нашел её в комнате…       — Я верю тебе. Всё хорошо. А ты мне веришь?       Кэйа кивнул, давясь сопутствующими слезам жидкостями.       — Тогда скажи, — продолжал Дилюк, — ты мне поверишь, если я скажу, что ты правда странно вёл себя ночью?       Кивок.       Уже хорошо. Плавно зашагав вместе с Кэйей в руках, он оказался лицом к кожаной обложке. Книга смотрела в потолок. Маленькая тварь, ты знаешь, что бумага хорошо горит?       Дилюк ждал, когда вздохи из судорожных перейдут на более спокойные, гладил спину капитана. В камине трещали поленья, как трещат его нервы, огонь то вспыхивал, то танцевал, зеркаля настроение мастера. Пламя нашептывало правильный выход из ситуации.       — Помнишь, ты мне говорил, что там про Анну. Что она нашла книгу в Сумеру, в развалинах. Да?       Кэйа кивнул.       — А она отдала книгу Катерине? Или привезла её с собой в Мондштадт?       Кэйа что-то прохрипел.       — М?       — С собой.       Пазл сложился. На столике лежало что-то из Сумеру, что повествовало про Анну и ее жизнь, что затягивало к прочтению и делало Альбериха помешанным.       — Мне кажется, эта книга необычная, — поделился догадкой Дилюк. — Давай отнесем её Лизе? Возможно, она поможет понять, что происходит.       Кэйа вновь кивнул. Он просто соглашался с его словами, хватался пальцами за рубашку и перенес вес тела на него, сразу став тяжелее. Дилюк удобнее перехватил руками вокруг талии, удерживая, следил за дыханием, что постепенно становилось ровнее, мягче. Кэйа успокаивался, а он гладил.       — Доверишься мне? Я отнесу тебя в комнату, ты поешь и поспишь, ладно? А завтра сходим к Лизе.       — Хорошо.       Книгу они оставили внизу. Дилюк на руках донес ослабшего, дрожащего капитана до их спальни, уложил на постель и остался рядом, под одеялом, согревая собой заледенелые ноги. Он целовал макушку, гладил у виска, пока вовсе не снял мешающуюся повязку, коснулся губами шрама над веком. Еще некоторое время Кэйа всхлипывал, и Дилюк рассказывал ему о своих мыслях во время приключения, о том, как на самом деле скучал, и что когда вернулся, не мог простить себе то, что ранил его.       Мы стали такими разными, независимыми друг от друга, казалось, что тебе хорошо без меня. У тебя появились Кли, Альбедо, рыцари, та же Джинн. Я не хотел быть с вами, боялся заразить своей тьмой, накопленной ненавистью. Ты оставался рядом со мной. Прикрывал спину, молчал когда следовало, не настаивал. Сперва я принял это, как за нежелание сближаться. После понял, как одичал. С самого первого прикосновения. С первого поцелуя. Я жаждал тебя так, что мог сжечь заживо. Но вера в тебя, вера в то, что ты делал благое дело для всего Мондштадта — оставалась непреклонной с первого появления в городе. Я жалею, что сомневался в тебе.       Дыхание Кэйи ровное, медитативное. Он уснул, сжимая пальцы Дилюка, и так не хотелось прерывать его покой, но пришлось выбраться, осторожно, чтобы он не слышал, погасить свет. Тени в комнате показались густыми, клубящимися. Мастер обернулся, чувствуя чей-то взгляд, но никого не увидел. На полках пусто, на столе тоже. Но такое ощущение уже приходило к нему вчера.       Так, Дилюк, не глупи. Нужно спуститься за той книгой, пока горничные её не переложили куда-нибудь.       Он оставил дверь в спальню открытой, на всякий случай, зажег на ладони пламя. Шаг за шагом, пробираясь по коридору, словно залепленному паутиной, от которой содрогались нервы, Дилюк преодолел ступеньки, стараясь не смотреть на висящие картины. Лица на портретах, наверное, искаженные. Камин не горел. Первый этаж погружен во мрак, даже лунный свет покинул эти окна. Вдыхая полной грудью, мастер пересилил себя, каждый шаг давался всё сложнее и сложнее. Вязкость наполняла ноги, тени здесь еще гуще, чем наверху, углы совсем темные, бездонные. Книга лежала на столике.       Дилюк поднял руку выше, сделал пламя ярче. Свет распугал тьму в каких-то жалких пяти шагах вокруг, сделав всё остальное невидимым. Он, ориентируясь на пространство перед собой, на квадраты паркета, шел к столику, туда, где он должен быть. Он прошел шагов с десять. Зала всегда такая огромная? Но Дилюк шел. Сердце оглушало своим стуком барабанные перепонки, шарканье собственных ног раздавалось рычащим зверем.       Еще десять шагов, столика всё нет. Это невозможно. Он что, случайно сменил направление?       Дилюк опустил руку и загасил пламя. Не привыкшие к темноте глаза сощурились, очертания залы проявлялись с трудом. Тень над столиком схлопнулась, книга исчезла.