Да любите друг друга

— Она колется, сбрей, пожалуйста, — как-то невзначай говорит Арсений потираясь лбом об его отросшую бороду. — Да, конечно, — не задумываясь отвечает Антон и плотнее прижимает расположившееся на груди теплое тело. О том, зачем он это делает, ведь в чужом голосе всегда читалась возможность отказаться, зачем нарушает данный обет он подумает потом, когда будет соскребать растительность на лице, обнаружившейся где-то в келье опасной бритвой. На проснувшуюся совесть, тонким червячком грыщущую душу, он не обращает внимания. Потому что голос ее сейчас не важен. Главное… — Ой, ты побрился! Как тебе идет! — восклицает, увидевший его издалека Арсений и переходит на почти что бег, насколько это позволяют полные ведра в его руках. — Осторожней, воду не пролей, — только и говорит на это Антон, а в груди яркими цветками распускается счастье. Арсений добегает, почти без отдышки, после того как забрался на пригорок, с минимальной аккуратностью ставит на землю ведра и влетает в него с объятьями. — Я скучал, — заявляет он. — Господи, как же гладенько и мягко, — потирается носом о его щеку и так и остается, прижавшись к ней своей, лицом уткнувшись в ямку у шеи. Антон рад, Антону приятно, жгучий стыд печет щеки, а совесть внутри орет, что не должно так быть, что греховно все это чувствовать. Но почему, если это грех, на душе так спокойно и светло? Антон не знает, но уверен: чувство, что ощущается столь прекрасным, не может быть по своей природе злом. Зло должно отправлять, а эта тонкая радость, появляющаяся в сердце при виде Арсения, при прикосновении к нему, при разговорах с ним или, когда Антону удается сделать что-то, что нравится тому, как сегодня с бритьем, словно лечит его настрадавшуюся душу. С Арсением он наконец ощущает покой, ради которого когда-то и сбежал в этот дикий лес.

***

— Я, по ощущениям, всю жизнь этого ждал, — тяжело дышащий Арсений отрывается от его измазанных в слюне губ и утыкается лицом в ключицу. — Как гештальт закрытый, ей богу, — он закидывает на Антона ногу и обвивает, будто коала. Чужой пах прижмается к животу и Антон с радостным страхом чувствует чужое возбуждение. Как же он рад, что Арсеньевская задница располагается так, что тот не может заметить его ответного желания. Хотя, наврядли он не догадывается о нем. Арсений, похоже, все-таки послан ему не дьяволом, а богом, потому что никто другой не знает его лучше, даже он сам.

***

— Господи, я виноват перед тобой. Я не прошу тебя простить меня или спасти мою грешную душу, — голую кожу саднит от холодной грубой доски. — Я сделал этот выбор сам и сам буду держать ответ и нести наказание. Спаси хотя бы душу раба твоего Арсения, ибо он не ведает, что творит, но помыслы и намерения его чисты. Он дитя не порока, но любви. И я люблю его и любовь эта помогает мне жить каждый новый день, что мне дарует Воля твоя. Господи, не оставь без ответа слова раба твоего грешного. Антон стоит на коленях в углу перед иконами. Темнота кельи разрезается только тусклым светом маленькой лампады у грозгого образа Христа Вседержителя. В его суровых глазах читается неотвратимость наказания, Антону страшно, а потому он избегает смотреть на него. Но стоящая рядом с ним Богородица напротив смотрит на него с теплотой и укором и это вселяет надежду. В глазах слезы, руки сложаны крестообразно. Он плохо понимает, что говорит, слова вылетают смазанным потоком. Он просто молится, просто просит. Не за себя и свою порочность, но за чужие чистые помыслы и деяния, что на деле являются грехом. — Господи, не остави меня грешного… — Ты чего? — Арсений, тихо скрепя половицами, подходит к нему со спины и успокаивающе кладет руку на плечо. Антон поднимает на него заплаканные глаза. — Я молился, — говорит он. — За что или кого? — За тебя, — непрошенная слеза предательски скатывается по щеке и падает холодом на обнаженную грудь, Антон вытирает ее тыльной стороной ладони. — Я не знаю, знаешь ли ты, но все, что мы делаем — страшный грех, который губит наши души. Я давал Богу обет — жить по заповедям его, а в итоге с полным осознанием… — Пойдем в постель, — прирывает его причитания Арсений. Голос его звучит безапелляционно, Антон подчиняется, встет и следует за ним к узенькой лежанке, на которой они едва умещаются вдвоем и которую оба уже давно называют их постелью. Антон садится, Арсений рядом с ним. Такой же обнаженный как и он, такой же открытый. Он поднимает руку и начинает перечислять, загибая пальцы: — Я Господь, Бог твой; пусть не будет у тебя других богов, кроме Меня, — большой на правой руке. — Не делай себе идола и никакого изображении того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах под землей; не поклоняйся и не служи им. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно. Помни день субботний, чтобы проводить его свято. Шесть дней работай и совершай в них все дела твои, а день седьмой суббота Господу, Богу твоему, — Арсений заканчивает с правой рукой и переходит на левую. — Почитай отца своего и мать свою, чтобы продлились дни твои на земле. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай жены ближнего твоего, не желай дома ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего. Закончить хочу словами Христа, — Арсений опускает кулаки — пальцы загнуты по числу заповедей. — Ты знаешь какими. — Да любите друг друга? — Да, Шаст, — у Арсения в глазах какое-то спокойное, уверенное тепло. — Я думал, ты не разбираешься в богословии, — Антон немного ошарашен цитатами из Писания, коих от Арсения он точно не ожидал. — Эрудиция, эрудиция и еще раз эрудиция, — Арсений назидательно поднимает палец. — Я прочитал Библию еще в шестнадцать лет — так, для общего развития, а еще, потому что пытался разобраться в себе и понять, что со мной не так. — Ты про влечение к мужчинам? — Именно про него, — кавает Арсений. — Решил понять, почему общество не любит таких как я. Всевозможные церковные уставы я сразу откинул, — люди склонны изобретать фигню на ровном месте, — и обратился к первоисточнику, а там вот это. — А как же прелюбодеяние? — выстроенная годами картина мира рушится и Антон пытается зацепиться хоть за что-то. — А что прелюбодеяние? Если вдаваться в настоящее значение слова, то смысл там в нарушении супружеской верности, в блуде и праздной похоти, — Арсений говорит это с видом, будто объясняет прописные истины маленькому ребенку, а Антону становится неловко. — Но… — пытается робко возразить он. — Что но? — язвит Арсений, а потом вдруг тушуется и сминает лицо в ладонях. — Черт, я такой идиот, — шипит он. — Надо было иначе, — что за иначе узнать Антон не успевает. — Иди сюда, — просит Арсений, подается к нему, наклоняет за шею и очень мягко, трепетно целует, поглаживая кончики волос. Касается губ едва-едва, но все равно обжигающе. Льнет плечом к боку, грудью к груди и наконец усаживается на антоновы колени. — Я тебя очень сильно люблю, — Арсений сцеловывает с губ Антона удивление и повисает на нем, обнимая. Тот только и может, что крепко сжать его в ответ. Он этих слов ждал, кажется, всю жизнь, ждал не от кого-то, а от Арсения и на душе хорошо и свободно, как не бывало даже после самой слезной и искренней исповеди. — Когда двое любящих друг друга людей добровольно занимаются сексом — это не может быть грехом. — Но я же тебе не говорил, — Арсеньевская уверенность в словах про любовь безусловно прекрасна, но откуда он знает? — Я это понял уже давно, — Арсений поглаживает его по спине, пуская мурашки. — Я бы в жизни никогда ни с чем подобным к тебе не полез, если бы не увидел как ты на меня смотришь, как пытаешься радовать. Буду честным, я даже тебя немножечко проверял, — добавляет он чуть смущенно, Антон кивает, а в голове потихоньку становятся на места детальки пазла. — А сказать ты сам сказал, вот буквально только что в молитве. Это Антон уже знает — догадался, но все-таки считает нужным подтвердить свои слова. — Я тебя люблю, — говорит он и на этих словах что-то тяжелое и тянущее обрывается внутри. В попытках хоть как-то справиться с обретенной свободной пустотой, он стискивает Арсения так, что у того, что-то хрустит в ребрах. — Люблю просто… Ты не представляешь, — мысли формулируются плохо, но на это плевать. Антон никогда такого не чувствовал. Это одновременно и спокойно и тепло, и свободно и необычайно ярко, и в тоже время так сладко щемит в груди, забирая возможность складывать слова в предложения — только чувствовать. Он боюкает Арсения в своих руках, улыбаясь широко, так, что болят щеки и щепотом повторяет заветное: «Люблю, люблю, люблю.» и что-то скребущее тревожное, неотступно бывшее с ним все эти годы, отпускает, открывая место чему-то легкому и светлому. Чему-то, о чем не хочется говорить вслух, но чем очень хочется делиться с тем, кто является его причиной ❤️