Baptise in your thighs

I'll keep you up until the sunset,

Speaking in tongues, yeah, we ain't done yet

      У Розарии дважды в год шерсть везде теряется из-за проклятой волчьей линьки, клыки чешутся в намерении вонзиться в чью-нибудь плоть и выпустить горячую кровь в её глотку, а рот оскалом сводит чисто из принципа «Не подходите и не трогайте меня, тогда я не трону вас».       Несмотря на образ монахини, весьма далёкой от церкви Ордо Фавониус и служения Барбатосу, моральные принципы не чужды. Хоть и серые, не делящие мир на только чёрные или на только белые полосы, как это свойственно детям до определённого возраста, во всём ищущим хорошее или плохое. Больше движимая собственными принципами без оглядки на чужое мнение, Розария старается не допускать оплошностей и лишний раз думать головой, а не звериными инстинктами, скребущимися на подкорке всё чаще и чаще в последнее время.       Особенно на тех, кто путается под ногами и даёт непрошенные советы, как ей жить, куда ходить и с кем общаться.       Розария прекрасно знает — не тупая же — об обязательной явке на проповеди по утрам и благодарственные молитвы по большим праздникам, но не ходит из-за нежелания слушать одно и то же из раза в раз за столько лет и других дел, не имеющих отношения к этой стороне жизни, куда затянуло надолго.       Знает о недовольстве ею другими сёстрами, но не особо как-то трогают высказывания Виктории, что нужно быть добрее, смиреннее, не разбрасываться своей силой и лучше держать своего внутреннего волка в узде.       А вот это уже точно лишнее. Раздражает сильнее разозлённого Дилюка, вместо вина наливающего виноградный сок, лишь бы не буянили в его таверне, будто Розарии больше всех нужно уходить в разнос наравне с Кэйей, делающим всё специально, чтобы брата названного разозлить для привлечения внимания.       Странные у него, конечно, методы по завоеванию чужого каменного сердца и возобновлению прошлых отношений, но она в них принципиально не лезет: в своего друга верит и надеется, что мозгов понять свою ошибку вовремя хватит, хлопая его по плечу, шепчет «не проебись, Альберих, а то за шкирку выкинут отсюда», пока рядом Венти в качестве третьего собутыльника на лире играет балладу о разбитом сердце…       Сквернословие Розарии не чуждо, что тоже многих раздражает и из себя выводит Грейс, хватающуюся за сердце всякий раз, стоит ей в грубой форме отчитать пару пьяниц, нарушающих спокойствие во время вечерней службы, выставить их вежливым пинком за дверь и облить водой, чтобы пелена алкогольного дурмана сошла и совесть включилась. За это, конечно, нагоняй получит: Виктория и Грейс всерьёз намерены выколупать мозги по чайной ложечке из черепной коробки, но это её не волнует от слова совсем.       Проще показывать себя настоящую — холодную, грубоватую, со скребущимся внутри оборотническим началом, чем лицемерить и менять маски по щелчку пальцев, чтобы подстроиться под человека и напасть из-за спины; это слишком подло, слишком мерзко и тошнотворно горький привкус оставляет под языком.       А потому и предпочитает Розария быть собой, несмотря на мнение окружающих, будто с ума сошедших в этом городе свободы, помешавшихся на морали, хотя в Тейвате Мондштадт считается рассадником алкоголизма в сравнении с той же Инадзумой, где горюют больше и топят себя в бутылке гораздо чаще из-за политики Архонта.       Предпочитает служению Архонту вино и Кэйю под боком, потому что с ним не так скучно смаковать удовольствие виноградной кислинки под высоким градусом, да и друзья как-никак. Чтению писаний и присутствию на проповедях — сигареты вдали от храма, где нет вездесущих сестёр: волчицу внутри это успокаивает, заставляет уши прижать к голове и лапы под себя, и так улечься на траву, забываясь спокойным сном, а не ёрзаньем и воем о необходимости найти себе пару, ведь так у оборотней заведено издавна.       Уже и так косо смотрят в стае. Альбедо особенно смеётся, в шутку подкалывая о «несозревшем бутоне» и «ты только к сорока годам остепенишься, если продолжишь ходить с кислой миной», на что Розария имеет привычку больно кусаться и дымить сильнее в показном раздражении.       Потому что сложно не злиться на тех, кто не понимает также, как Барбара, в чьих бёдрах Розария своё утешение находит достаточно давно, заведя в привычку вдыхать нежнейший аромат бархатной кожи, успокаивающий лучше алхимических составов, неспособных повторить в точности приятную естественную эссенцию.       Розария уже пробовала.       Розария знает, что ничего в этом мире не сравнится с нежнейшими ромашками и мёдом с привкусом корицы и ладана на коже Барбары, вдыхая которую из раза в раз, уткнувшись во внутреннюю сторону бедра волчьим носом во время полнолуния, действующего на всех оборотней одинаково, — все инстинкты обостряются, разумную часть мозга зарывая глубоко под землёй, — она приходит к неутешительному для себя выводу: млеет влюблённой идиоткой от ласковых касаний небольших аккуратных пальчиков, чешущих за ушами, от напевного голоса скулить готова и следовать за ней куда угодно.       Лишь бы также трогали, не шарахаясь в сторону в испуге, дарили тепло, совершенно незаслуженное для кого-то вроде Розарии, предпочитающей идти по кривой дорожке, ничего с возвышенностью духовной не имеющей, что для Барбары имеет особый смысл. И им явно не по пути в этой жизни.       Не гоже цепляться за тех, кто совсем другой.       Кто человек — хрупкий и мягкий, с размеренно бьющимся сердцем и не искажённой грязью душой, кому правильность по нраву больше, чем грехопадение любовью к своему полу.       Кто местный идол и пример для подражания многих, кого любовью и комплиментами за доброту извечную осыпают все горожане и не понимают, как и о чём Барбара вообще может разговаривать с такой нелюдимой холодной Розарией. Она тоже не всегда может разобраться в тараканах из этой прелестной белокурой головы, откинутой на её плечо доверительно.       Страшно сделать неловкое движение и спугнуть момент спокойствия вдали от всех.       Страшно принять окончательно зависимость от Барбары и тягу в её тепло кутаться постоянно, а не когда перепадёт возможность отловить её после службы в пустой церкви и прижаться всем телом под ворчание о резком запахе сигарет и вине.       Розария, очевидно, перебрала.       От Розарии за милю воняет сигаретами, вином, выпитом полчаса назад, и ладан на коже Барбары не помогает сосредоточиться на чём-то другом, кроме неё. Такой податливой и нежной, заставляющей волка внутри выть и тянуться к младшей, как к личному солнцу, чтобы светило только для неё. Эгоистично, глупо, инстинкты требуют одного — удовлетворить потребность. Разум вопит прекратить и разорвать все связи окончательно, и только сердцу больно и одновременно хорошо от присутствия Барбары, разомлевшей, тяжело дышащей в разлёт ключиц, вынудив задержать дыхание и напрячься всем телом.       Так близко, что тяжело.       Так маняще, что нельзя не дотронуться. Ей хочется большего: пометить как свою укусами, наставить бордовых меток на бледном бархате и заставить умолять о большем. Розария вновь опускается на колени, не заботясь о пыли на тёмных штанах, а белое пышное платье под лёгкий недоумённый вздох с пухлых губ задирается вверх — она раздвигает эти худые ноги, как и всегда, стягивая бельё вместе с надоедливыми колготками, куда-то в сторону отбросив и вдохнув висящее в воздухе смешанное с предвкушением возбуждение, прижимается губами к внутренней стороне бедра и скользит поцелуями вверх, потому что давно понимает для себя простую истину.       В Барбаре тоже есть черти, просыпающиеся под влиянием Розарии в те моменты, когда разум отключается, а все слова с губ превращаются в бесконтрольные стоны в прижатую ко рту ладонь, потому что неподалёку могут сновать туда-сюда другие монахини, кому явно разврат посреди храма не придётся по душе.       Не оценит судорожный всхлип Барбары от прошедшихся по гладким влажным складкам пальцев и прижавшегося рта Розарии к клитору, прикосновения к которому импульсы ещё большего возбуждения посылают под кожу и в самые глубины разума, превращая её в бессмысленную растёкшуюся массу по чужому языку.       Иначе не получается и больше никак не выйдет, пока существует возможность оказываться рядом и выпускать чувства на волю.       Розария просто обожает эту девочку и готова на коленях стоять постоянно и ласкать-ласкать-ласкать до потери рассудка, измываясь над чувствительной плотью, ведь стоны Барбары такие приятные и будоражащие кровь, как и естественная влага во рту кажется по-настоящему вкусным угощением для голодного оборотня, дорвавшегося до аппетитного куска.       От узости внутренних стенок, сдавивших пальцы, двигающиеся одновременно с языком, Розария по-настоящему дуреет и чуть ли не воет от переизбытка клокочущих ощущений вместе с Барбарой, положившей трясущуюся ладонь на её голову одновременно направляя и удерживая на месте, чтобы окончательно не потеряться и слишком быстро не кончить.       Они не там, где положено такими вещами заниматься. Не посреди царства Архонтова, ещё не обрушившего свой гнев ураганом лишь оттого, что Барбатосу явно не до них сейчас. Над головой Барбары цветные фрески кружатся и пролетают в разные стороны, стоит ей запрокинуть шею назад до дискомфорта, лишь бы не смотреть в налившиеся потусторонней краснотой с расширенными зрачками глаза Розарии, внимательно наблюдающиеся за каждой мурашкой и капельками пота по коже.       Какой стыд… Как развратно… Что скажут люди?..       Но так приятно, значения не имеет…       Распадаться под Розарией, заменившей язык теперь только на пальцы, двигающиеся на каждые три счёта и всхлипы удовольствия срывающие свободно под аккомпанемент из влажного смущающего хлюпанья. Сейчас она явно далека от идола добродетели, насаживаясь на длинные фаланги и вжимаясь губами в шею, где в прохладной солёной коже все звуки теряются вместе со всяким стыдом.       Молить и умолять — единственное, что сейчас способен выдать этот рот, а Розарии ничего больше не нужно, кроме «пожалуйста, быстрее, Розария», тонущих в поцелуях и спазмах, прошивших всё тело ударами молнии до вскрика.       В третий раз же можно — уже судьба — погружаться в токсины оргазменной неги и не думать, что кто-то осудит за удовольствие и приятное послевкусие, растекающееся кислинкой по рту, когда язык Барбары нагло скользит между пальцами Розарии без задней мысли о порочности, слизывая ниточки естественной влаги, и как же она горяча сейчас в волчьих глазах, от восторга закатывающихся.       И, действительно, есть в этом что-то определённо дикое, возбуждающее, заставляющее каждую клеточку тела трепетать и искать тактильности дальше.       Слова не нужны, чтобы что-то понять, а понимает Барбара достаточно многое для своих девятнадцати и видит чуть больше в Розарии, чем холодную волчицу, гуляющую саму по себе и делающую всё не так, как принято здесь.       Видит непокорённую натуру, кто нуждается в ком-то близком и тёплом, чтобы согревать не только тело, но и покорёженную нежную душу.       Человеку нужен человек, как и всякому волку, пусть и самому дикому и непокорному, необходим кто-то заботливый рядом, способный окружить коконом из объятий и не отпускать ни за что и никогда.