Сладость или сладость?

— Нет. — Да ладно тебе, будет весело! — Нет. — Скар, я… — Отъебись. — Там будет Кадзуха. Сердце пропускает удар. Губы поджимаются, а рука, собиравшаяся ущипнуть никак не затыкающегося Тарталью, застывает в воздухе. Скар ловит на себе любопытный взгляд и морщится от мерзкой улыбочки, проникающей прямо в душу. Она расползается на чужом лице быстрее, чем молния выбирает цель, чем свет путешествует в вакууме, чем раскупаются сосиски в тесте в столовой. Быстрее, чем Скар успевает сообразить, что проебался. — А мне-то что твой Кадзуха? — он предпринимает попытку исправить ситуацию напускным равнодушием, но сам же отворачивается, чтобы скрыть вдруг вспыхнувшее лицо. — Ах, мой? — Тарталья щурится, а улыбка на его лице становится шире. — Ну уж нет, как раз-таки твой. Это не я за ним бегаю. Скар давится возмущением. Желание устроить довольной рожице свидание со своим кулаком возрастает до предела, но он сдерживается, сделав глубокий вдох. — Я не бегаю, — цедит сквозь зубы и всё же щипает чужой бок. Впивается, как рак клешнёй, и не отпускает, пока не добивается сдавленного визга. Тарталья обиженно дует губы и отскакивает на безопасное расстояние, выставив руки вперёд и очень легкомысленно предполагая, что это поможет защититься от новой атаки. Скар при желании из-под земли его достанет, чтобы сказать пару ласковых и переломать все кости, а потом засунет обратно, ни капли не жалея. Уж больно много выпендриваться стал, свахой себя возомнил. — Да-да, а ещё не краснеешь при одном только упоминании имени. — Тебе-то откуда знать? И стоит словам вылететь, как Скар понимает, какую глупость сморозил. Это хтоническое недоразумение, с которым он сам не в курсе, зачем водится ещё со времён школы, явно плохо на него влияет. Давно пора было осознать это и принять меры. Позвать каких-нибудь там охотников на долбоёбов или экзорциста, занимающегося особо тяжёлыми случаями одержимости. Одержимости тупыми идеями и желанием сеять хаос. А ещё позорить его при любой доступной возможности. Потому что это абсолютно нечестно, бесчестно, и низко. На секундочку, рост Скарамуччи тут совсем ни при чём! Заставлять его, на дух не переносящего людные места и всякие шумные застолья, идти на какую-то хэллоуинскую вечеринку, чуть ли не силком туда тащить. И если всё-таки учесть их разницу в росте, то это звучит ещё более… Да, низко. Тарталья не без труда давит ухмылку, как только натыкается на угрожающий взгляд, а сжатые кулаки заставляют собственные руки подняться вверх, обозначая полную капитуляцию. Уж что-что, а вновь подвергаться щипательной пытке точно не хотелось. — Короче, слушай какая тема, — аккуратно начинает, чуть наклонившись. — Он же сам не любит людные места, так? Наверняка согласился только из вежливости, он ведь весь такой внимательный, учтивый… Не то что ты. Скар хмурится сильнее и предупреждающе вытягивает руку, заставляя вернуться к теме. — Ну так вот, вряд ли ему там будет комфортно, а потому наверняка сбежит в уединённое место. А там — бац! И ты окажешься. Для пущего эффекта Тарталья громко хлопает прямо перед чужим лицом, за что сразу же получает подзатыльник. Каждый раз Скар думает, что ещё один такой выкидон и он точно не выдержит, выбрав в качестве оружия что-нибудь потяжелее или поострее руки, но годы тренировок доказывают, что невозможное возможно. Вполне вероятно, что никакого Тартальи уже вообще давно бы не существовало, если бы не они — только надгробная плита с выгравированным именем и фотографией, где улыбка и заговорщический блеск в глазах так и кричат о причине смерти. — Вы разговоритесь. Поцелуетесь, может… Хотя для начала достаточно сказать пару слов без запинки, а не как ты умеешь. Но если что, там должны быть комнаты с двуспальными кроватями. Я вам всё организую! Что там было сказано про годы тренировок? Это не имеет значения, потому что прямо сейчас Скар готов разрушить многолетнюю дружбу, достать нож из рюкзака и взять на свою душу страшный грех, который и грехом-то считаться не должен, если в деле замешано такое исчадие ада. А в суде он будет утверждать, что невиновен и действовал исключительно на благо общества. Ему и Тарталье попросту нельзя существовать в одной вселенной, это неизбежно приведёт к какой-нибудь катастрофе: Третьей мировой, второму Большому взрыву, первому и, получается, последнему концу света… — Ты ебанутый?! — против воли вырывается из груди. На них оборачивается несколько студентов, но Скару искренне и сердечно плевать. Он подходит почти вплотную, замахивается с такой скоростью, что жертва не успевает среагировать и отступить, но вдруг замирает сам. Взгляд цепляется за светлую макушку в толпе, и сердце снова пропускает удар. Каэдэхара, будь он неладен, Кадзуха был болезненной темой Скарамуччи ещё с самого первого курса. Они притягивались друг к другу, как разноимённые магниты, но стоило подобраться слишком близко — полюс становился единым и происходило отчуждение. Вернее, не совсем так. Это Скар из раза в раз убегал, стоило только заметить злополучную красную прядку, в то время как сам Кадзуха находил всё новые и новые предлоги подобраться ближе: то требуется помощь с заполнением журнала (Скар без понятия, какой там журнал требуется заполнять, если они в университете), то единственное свободное место в столовой оказывается — о, чудо! — по соседству с ним, то он аудиторию найти не может и просит довести, «если не трудно», до самых дверей. И Скару, разумеется, никогда не было трудно. За любую возможность пересечься с Кадзухой он цеплялся, как за спасательный круг, который непонятно от чего должен был спасать. Рвался добровольцем в самое пекло сражения, а когда разум брал верх над отчаявшимся сердцем, понимал, что оказался посреди минного поля, где один только шаг — и его жизнь, такую спокойную, умиротворённую и привычную, разорвёт на атомы. А если добавить к этому всему то, как пускалось в пляс сердце и сворачивались по спиральке остальные внутренности при одном лишь взгляде, голосе, случайном касании… Можно было смело начинать рыть себе могилу своими же руками. Рука так и остаётся висеть в воздухе, а все невысказаннык оскорбления и проклятия застревают в горле. Кадзуха, вроде бы, достаточно далеко, чтобы что-нибудь услышать, но отчего-то вдруг склоняет голову набок и улыбается. Солнечно, завораживающе. Красиво. Так, что сердце начинает отбивать чечётку, всё внутри переворачивается, а ноги подкашиваются, норовя подвести хозяина в следующую же секунду. Возможно, прямо сейчас Скар имеет дело с секретным оружием какой-то сверхмощной нации. Правда, непонятно, почему целью стал именно он, но никак иначе объяснить влияние, оказываемое на всё его состояние, попросту нельзя. Нет, совсем никак. А годы тренировок, оказывается, работают не только в одну сторону. Тарталья следит за остекленелым взглядом друга и, подхватив того под локоть, оборачивается. Машет ручкой, взяв роль коммуникатора на себя, и Скар даже почти благодарен ему за это и так вовремя появившуюся крепкую опору. Но только «почти», потому что не будь самого Тартальи и его идиотских планов — он бы не оказался в таком положении. — Улыбнись хотя бы. А то он подумает, что ты и его поджарить на костре хочешь, а не только меня. Скар закатывает глаза и со вздохом отлепляется от чужого плеча, всё же совершая над собой усилие. Ему искренне хочется верить, что кое-как растянутые губы походят на милую и доброжелательную улыбочку, и когда Кадзуха кивает в ответ, он не выдерживает и прячет лицо за рукавом. Матерится себе под нос, игнорируя странный смех Тартальи, причём очень зря. Стоит убрать руку, как желание провалиться сквозь землю здесь и сейчас возрастает до предела, пересекая рекордную черту и ломая все измерительные приборы. Потому что Каэдэхара, мать его, Кадзуха оказывается всего в трёх шагах от него. Потому что Каэдэхара Кадзуха вообще… оказывается. — Пойдёте на вечеринку? Говорят, будет весело. Отчего-то хочется снова закрыть лицо руками. Отвернуться и не смотреть, чтобы не испытывать свою нервную систему. И одновременно с этим грудь щемит отчаянная нужда подойти ближе, прикоснуться. Ощутить, что вот Каэдэхара Кадзуха собственной персоной, вполне реальный и настоящий, действительно существует. Не просто в этой вселенной, но даже на одной с ним планете! А ещё в одной стране, городе, здании… По крайней мере, в это очень трудно поверить. Потому что душа отрекается от тела при одном лишь взгляде на такое совершенство. Потому что каждое движение сквозит чем-то неземным, а голос увлекает за собой охотнее, чем пение самой сладкоголосой сирены. Потому что в алых глазах можно заплутать, заблудиться, утонуть. Потому что не бывает таких, нет. Возможно, были когда-то, но вымерли из-за естественного отбора или очередного метеорида, как динозавры. Скар не знает, он в мезозойской эре не жил. Зато живёт сейчас и чувствует себя последним идиотом, не способным и слова вымолвить. Кадзуха снова чуть склоняет голову и моргает несколько раз в ожидании ответа. Выстреливает взглядом и попадает в самое сердце, нежно и ласково убивая последнюю надежду на сохранение рассудка. Однако Тарталья, слава его ещё не до конца прогнившему клоунскому существу, быстро смекает, что в данный момент ничего здравого от друга ожидать не стоит, а потому вновь берёт ситуацию под свой контроль. Снова притягивает Скара к себе и хлопает по плечу, призывая обратно в реальность, а пока призыв в процессе срабатывания, в самой беззаботной и простодушной манере отвечает вместо него: — Да, мы вместе идём. Ты ведь тоже? Кадзуха кивает, но взгляд от Скара не отводит, вынуждая плавиться без возможности прекратить пытку. Это как сожжение заживо. Как электрический стул, четвертование или гаррота — ты знаешь, что тебя ждёт, но сбежать уже не можешь. И впереди только смерть, смерть, смерть… Тарталья перекидывается ещё парочкой фраз с Кадзухой, и тот, очаровательнейшим образом заправив свою красную прядь за ухо, наконец уходит. Бросает напоследок что-то вроде «до встречи», и Скар даже находит в себе силы заторможенно кивнуть, прежде чем окончательно сходит с ума, краснея до предела. Тарталья смотрит на него и улыбается. Широко-широко. Тупо-тупо. Так только он умеет. Не требуется переводчика с сатанинского на человеческий, чтобы понять одну очень важную вещь: сегодняшний вечер закончится кое-чьей блистательной смертью, если не поторопиться унести ноги прямо сейчас. Но ноги Скару, хоть он правда очень торопится, унести не удаётся — он еле успевает рюкзак захватить, прежде чем оказывается сгребён в охапку без малейшего шанса на побег. Тарталья вприпрыжку направляется к выходу из университета, и на расспросы о том, для чего конкретно была совершена кража человека посреди белого и, вообще-то, учебного дня, отвечает, что для великого и воистину благого дела. Поверить такому бреду удалось бы с трудом, а Скару не удаётся так и вовсе, но едва ли он может повлиять на ход событий своими недовольными протестами, которые для ходячего кошмара под два метра ростом всё равно что детский лепет. Они тратят два часа на внеплановый шопинг в ближайшем торговом центре и ещё столько же на общие сборы, которые выматывают так, что дожить до самой вечеринки не представляется чем-то возможным. По крайней мере, они точно выматывают одного из них, а второго только раззадоривают и подначивают на непрекращающееся жужжание о том о сём. Нетрудно догадаться, кто есть кто. После душа, который Тарталья заставляет принять «на всякий случай», и фееричного щелбана, отвешенного ему за такие речи, Скар обнаруживает на своей кровати разложенные новые вещи и самого Тарталью, беспардонно уплетающего спизженные с кухни орешки. Расщедряться на упрёки совсем не хочется — гораздо больше волнует собственный внешний вид, ради которого и были произведены все приготовления и траты, а потому именно им Скар и принимается заниматься, следуя чёткому руководству своего личного тьютора. Удивительно, но когда дело принимает серьёзный оборот, от паясничества Тартальи не остаётся и следа. Он подходит к составлению образа с такой ответственностью, будто от этого зависит успешность всей личной жизни друга (впрочем, именно так он и считает), а потому уделяет внимание абсолютно каждой детали: гладит одежду, выбирает аксессуары, подсказывает, как лучше подчеркнуть глаза и при этом всём не забывает вставлять категорические фразочки о том, что Кадзуха точно потеряет дар речи и «вообще просто обалдеет» при одном лишь взгляде на такого сногсшибательного и непревзойдённого Скарамуччу. И согласиться с этими словами, конечно же, хочется. К назначенному времени они стоят на пороге дома, в котором должна проходить вечеринка. В окнах мигает яркий свет, а весь двор украшен всякими приведениями из полиэтиленовых пакетов, видимо, сделанными на скорую руку, и тыковками с глупыми рожицами — сомнений в том, что они пришли по адресу, нет. Однако стоит потянуться к домофону, как всем телом овладевает беспокойство. — По-моему, ты меня слишком расфуфырил. Скар опускает голову, чтобы в очередной раз оглядеть свои лакированные туфли, и понимает, насколько всё, что с ним происходит, абсурдно. — А где ты видел, чтоб жених в лохмотьях на свадьбу являлся? Тарталья, как всегда, на своей собственной волне. Настолько радостный, что аж изнутри светится, будто объелся светлячков или очень вкусных мармеладок. Будто только-только принял ударную дозу после недельного перерыва. Будто всё и в самом деле пройдёт хорошо. Он весело смеётся и пихает друга в бок в ободряющей манере, однако это оказывает как раз-таки обратный эффект. Скар тушуется ещё сильнее и по привычке тянется к волосам, как к какому-то антистрессу, но тут же получает по носу. Тарталья шикает, грозит ему пальцем и сам аккуратно поправляет чужую причёску, после чего, в последний раз оглядев всего его с ног до головы, с гордостью улыбается и сам тянется к кнопке звонка. Скар лишь провожает его руку омертвелым взглядом и молча отворачивается. Не то чтобы он хотел уйти — нет, только не после всех тех приготовлений, в которые и он, и Тарталья вложили душу. А ещё он обещал. Обещал Кадзухе, и одного лишь этого вполне достаточно для того, чтобы отправиться в космос, спуститься на дно Марианской впадины или появиться на цирковой арене, где главная роль — вселенский клоун — принадлежит ему. Потому что посещать костюмированные вечеринки, если ты старше пяти лет, как минимум странно. Потому что посещать костюмированные вечеринки, когда ты на втором курсе университета, странно вдвойне. Потому что посещать костюмированные вечеринки только из-за того, что там тебя ждёт запавший в сердце парень, с которым даже заговорить нормально не получается, пиздец как странно, тушите свет. Хозяин дома возникает из-за двери и приглашает их войти. И Скару вполне хватает мелькнувшего на чужом лице удивления, чтобы понять, что всё потеряно. Нет, нормальные люди не ходят на подобные мероприятия. А уж если и оказываются на них по какой-то неведомой причине — хотя бы соответствуют дресс-коду. У Скара от хэллоуинского дресс-кода ровным счётом ничего: классические брюки и рубашка, словно он заехал проездом по пути на школьный выпускной, нарочно расслабленный галстук, потому что «так горячо, отвечаю», и, чёрт возьми, портупея, будто ему пришло в голову ограбить секс-шоп по дороге. Он надел. Ебучую. Портупею. Да, его заставили. И да, он упирался всеми конечностями и краснел перед продавцом в — нет, всё-таки не секс-шопе — магазине, как какой-то нашкодивший мальчик. А ещё Тарталья собственноручно надевал эту штуку на него, потому что разобраться самому, как работают бесчисленные застёжки и заклёпки, никак не получалось. Крепкая мужская дружба, не иначе. Так вот, дресс-код… Наверное, единственной вещью, отсылающей к тому, что он имеет хоть какое-то отношение к празднику, были брызги крови на одежде — ненастоящие, разумеется, хотя желание зарезать одного рыжего чупакабру, нескончаемо ебущего мозги, признаться, имело место быть, — но вот кровь, которой обливалось сердце Скара при виде того, как совершенно новые вещи, купленные на бережно откладываемые с подработки копейки, беспощадно пачкают ради какой-то глупой затеи, была самой настоящей. Тарталья утверждал, что раз «акварель» от слова «вода», то всё без труда отстирается самой обычной водой, однако чужого доверия, очевидно, так и не добился. С макияжем тоже пришлось поэкспериментировать. Если в обычные дни не использовалось ничего, кроме красной подводки, которая настолько прочно вошла в жизнь, что даже не получалось воспринимать себя в зеркале без неё, то в этот раз Скар подчеркнул и так неплохо очерченные природой скулы и прибегнул к пудре, чтобы придать лицу ещё большей бледности. И всё бы ничего, если бы кое-кому не приспичило вообразить из себя дохрена креативщика, когда пришло время заняться волосами. Боялся ли Скар остаться лысым? Да. Воплотились ли его страхи в жизнь? На удивление, нет. Тарталья действительно знал, что делает, будто тайком подрабатывал стилистом в модном агентстве, и сумел справиться с полноценной укладкой за каких-то пятнадцать минут, зачесав волосы на мокрый лад. И, если честно, вышло не так уж и ужасно. Возможно, даже неплохо или почти хорошо. Правда, без чёлки было как-то непривычно и несколько специально отделённых прядей раздражающе лезли в глаза, но Скар, по крайней мере, остался вполне доволен. Так что же не так? Ну, хотя бы то, что он, относящийся ко всему предстоящему сборищу наиболее скептично, в итоге оказывается самым наряженным. Да, всё верно: не для вечеринки, а для Кадзухи, но даже при таком раскладе ситуация не просто не перестаёт действовать на нервы, а как будто напрягает ещё сильнее. Подумать только, словно и вправду на свадьбу разоделся. На свою со своим же клоунским существом, ага. Стоит переступить порог, как разговоры затихают. Как минимум десяток пар глаз моментально приковывается к нему, и по комнате проносится непонятный шёпот, от которого сразу хочется съёжиться. Скар, вроде бы, скоптофобией и ничем подобным не страдает, но вполне осознанно ощущает себя последним идиотом. Потому что какая-то глупая вечеринка, где он толком никого не знает, — явно не лучшее место для привлечения внимания, если ты его терпеть не можешь. И потому что надо было думать своей головой, а не слушать щебечущего сказки Тарталью. Потому что не надо было вообще думать — сразу отказаться от приглашения и послать этого же самого Тарталью куда-нибудь далеко и надолго, а желательно так вообще навсегда. Потому что он сам только носки переодел, а его заставил полностью сменить имидж, позабыть об истоках. Потому что… Потому что Тарталья вдруг подмигивает ему, хлопает по плечу и скрывается в толпе. И Скар даже не порывается вслед за ним. Не успевает. Только делает глубокий вдох и отходит в противоположную сторону, пока в голове бегущей строкой проносится: пре-да-тель. И, честно, хочется дать ему по роже за такое. Засунуть в печь, переехать трактором, сбросить с обрыва на съедение шакалам — что угодно, лишь бы смерть была мучительной и действительно наступила, а то уж больно живучий попался. В противном случае сам выберется из гроба посреди ночи, залезет в дом через окно и втянет в какой-нибудь очередной тупой план, ещё похуже этого и… Ладно, нет, хуже быть не может. Не может, поэтому Скар выдыхает и смиряется со своей участью. Хорошо, пусть это будет театром одного актёра — цирком одного клоуна. Пусть на него пялятся люди, которые, в отличие от некоторых, не стали наряжаться как на парад, возомнив о себе не пойми что. И пусть на землю упадёт большая ядерная бомба, если Кадзуха посчитает его придурком. Старательно игнорируя прилипшие к себе взгляды и тихие перешёптывания, в основном со стороны девушек, он пробивается сквозь толпу в поисках более-менее уединённого места. Выискивает на столике с напитками что-нибудь, что может помочь справиться с нахлынувшим унынием, но обнаруживает только мутную, странно пахнущую жижу, к которой даже притрагиваться страшно, а потому просто отходит в самый дальний угол и, сложив руки на груди, принимается разглядывать гостей. Кто-то нацепил на себя ведьмин колпачок или нарисовал какую-то закорючку на лице, кто-то ограничился тёмными тонами в одежде, а кто-то и вовсе ничего не сделал, видимо, посчитав, что одного присутствия вполне достаточно. Уникумов и белых ворон, подобных Скару, не виднелось. Жажда настойчиво даёт о себе знать, поэтому приходится покинуть свой пост и отправиться на поиски хотя бы самой обычной воды. Один из ремешков начинает натирать кожу, а назойливые пряди снова лезут в глаза. На ногу основательно наступают, и одновременно с этим громкий смех раздаётся прямо над ухом, вынуждая крепко сжать зубы и зажмуриться. Как же бесит. Скар протискивается дальше, собрав ещё несколько толчков от веселящихся и ничего не замечающих вокруг студентов, а когда наконец замечает кухонную зону, мчится к ней, как к оазису. Как раз в эту секунду кто-то кричит о начале игры в мафию, из-за чего и так немногочисленные отдыхающие в этой части дома стекаются на голос, окончательно освобождая пространство. Как говорится, радости полные штаны. Окрылённый наступившей тишиной, Скар осушает стакан воды залпом и с громким стуком ставит его на столешницу, устало выдыхая. Где-то в толпе вдруг мелькает рыжая макушка, но следовать за ней он не спешит. Возвращаться в самое пекло и снова принимать кучу подножек нет никакого желания, а вот если Тарталье так хочется — пожалуйста, его дело. Скар даже добавку ему организует, когда они завтра пересекутся в университете. Взгляд скользит дальше и цепляется за какую-то тыкву. Нет, не игрушечную, как те, что стояли во дворе, но и не настоящую, которую можно съесть. Она в одиночестве ошивается неподалёку от лестницы, шелестя от любого движения, и Скара пробивает на смешок от того, как забавно вся эта конструкция подпрыгивает при каждом шаге. Кто-то реально просто взял и припёрся в костюме тыквы. Пожалуйста, аплодисменты! У нас есть победитель. Вот, кто соответствует дресс-коду лучше всех в этой комнате. Да и в доме в целом, если так подумать. Но Скар даже не успевает усмехнуться при очередном желейном движении, прежде чем просто переводит взгляд чуть выше. На неповторимый пепельный цвет, хвостик, знакомым образом смещённый чуть вправо и прожигающую глаза своим фатальным существом красную прядь. Ладно, небольшая поправочка. Это Каэдэхара Кадзуха взял и припёрся в костюме тыквы. И это Каэдэхара Кадзуха вдруг оборачивается. В удивлении округляет глаза, синхронизируясь с чужими эмоциями, но быстро приходит в себя и поднимает руку в приветственном жесте. Тревога. Свет красный. Вызывайте пожарных, скорую, полицию. Можно ещё тех самых охотников на долбоёбов захватить. Для полной картины, скажем. Потому что сердце по уже известному обычаю начинает отбивать чечётку. Потому что Скар не знает, смеяться или плакать при виде приближающейся к нему гигантской тыквы. Потому что Кадзуха осматривает его с ног до головы и, изумлённо приподняв брови, расплывается в мягкой улыбке. — Вау, Скара, ты просто… Сердце обрывает свой перформанс и всё своё существование в целом. Замирает, душит себя, отчаянно бьётся в грудной клетке, моля о помощи. Почему-то для всех остальных он всегда был Скарамуччей, Скаром, но для Кадзухи — исключительно Скарой. Он неопределённо ведёт плечом и опускает голову. — Просто дурак? И от собственных слов становится смешно. Слышал бы его сейчас Тарталья, привыкший к отборным матам и бесконечным проклятиям, особенно в свою сторону — заржал бы как конь. Но Кадзуха слегка качает головой и смеётся. Делает это так, что абсолютно все слова, которые можно было бы использовать для продолжения беседы, вылетают из головы, оставляя лишь одно-единственное и неизменное «красиво». — Нет, ты что. Выглядишь просто сногсшибательно! Пожалуйста, держи меня за руку, если нам придётся иметь дело с лестницами. Скар оттягивает галстук, хотя он и так никаким образом не сдавливает шею, и искренне надеется, что пудра справляется со своей задачей достаточно хорошо, чтобы скрыть предательский румянец. К счастью или к сожалению, зеркала поблизости нет, чтобы увидеть его своими глазами, но стремительно распространяющийся по всему телу жар душит так, что сомнений в его наличии быть не может. Отличная бы, кстати, вышла пара: тыква и помидор. — Зачем? — голос по-глупому дрогает, заставляя остатки гордости пошатнуться. Приходится впиться ногтями в ладони, чтобы подавить порыв дать себе пощёчину прямо здесь и сейчас. Кадзуха снова улыбается. Подносит руку к лицу и принимается накручивать одну из светлых прядей на палец, кратко промычав в задумчивой манере. — Потому что будет не очень здорово, если большая тыква покатится вниз и сметёт всех на своём пути, правда? Говорю же, ты сногшибателен. Хочется знать, успеет ли скорая приехать до того, как наступит смерть, или Скару суждено откинуться сию же секунду, даже не успев подумать над последними словами. Потому что либо процесс омертвления клеток мозга уже запущен и начались галлюцинации, либо Кадзуха действительно флиртовал с ним. Впрочем, не такой уж и безнадёжной будет его смерть, если она наступит на руках Каэдэхары. По крайней мере, он умрёт счастливым. — Спасибо, и тебя, — отвечает Скар, неловко потирая шею. И тут же хочет провалиться сквозь землю. Желательно, до слоя мантии или сразу до ядра, чтобы уж наверняка и точно безвозвратно. — И тебе, — поправляется с истеричным смешком. — Ой, то есть, пожалуйста! Нет, не… Я имел в виду, что твоё! Ты и… Требуется десять секунд позора, чтобы понять, что лучше просто закрыть рот и молчать. Глубокий вдох обещает помочь успокоиться и прийти в себя, но он совершенно неожиданно забывает, как должны работать лёгкие, и сипло кашляет, сжав край рубашки, словно спасательный круг. Кадзуха смотрит на него совершенно обычно, если не вглядываться. Но Скар вглядывается, попросту не смеет оторваться от затягивающих в свой омут алых глаз, а потому замечает в них какой-то неясный блеск и то, как дёргается уголок чужих губ, добивая окончательно. Судя по всему, сдерживаться было слишком трудно, потому что в какой-то момент Кадзуха всё же усмехается в открытую. Заполняет собой все мысли, отпечатывается на задворках сознания и бесстыдно проникает в уже давно не принадлежащее Скару сердце, то останавливая его, неспособного выдержать такой нагрузки, то заставляя биться снова только ради себя. Вот как получается. Всё, что делает Кадзуха — и панацея, и смерть. Он прикрывает рот рукой, и Скар готов в следующую же секунду выбежать на улицу с плакатом и начать собирать подписи у каждого прохожего, чтобы суд рассмотрел его обращение как можно скорее. Потому что прятать такую улыбку от мира незаконно, кощунственнно. Как минимум эгоистично и чертовски несправедливо. Настолько, что хочется собственноручно убрать преграду и полюбоваться вблизи. А может и не только полюбоваться. — Я понял, — на выдохе проговаривает Кадзуха, и эти слова успокаивают, ложатся бальзамом на душу. — Но тут довольно шумно. Почему бы нам не прогуляться? Скар моргает несколько раз и корит себя за невнимательность. Снова галлюцинации? Но нет же, Кадзуха вдруг протягивает ему руку и кивает куда-то в сторону, будто бы приглашая с собой. И Скар ощущает себя странно. Вернее, он вообще себя не ощущает, уж настолько нереальным кажется всё происходящее: обстановка вокруг, отдалённые голоса и музыка, само его присутствие на вечеринке, а ладонь перед глазами и Кадзуха — в первую очередь. Способ проверить, происходит ли это всё на самом деле, только один, и Скару не требуется много времени, чтобы осмелиться опробовать его. Чужая рука в своей ощущается по-необычному приятно, тепло и как-то бесконечно правильно, заставляя все сомнения разом улетучиться. Лёгкий трепет в душе сопровождает путь до выхода, и Скар думает, что не так уж важно то, что он терпеть не может вечеринки. Не так уж важен этот смешной и глуповатый костюм тыквы и свой собственный. Не так уж важен Тарталья со своими дурацкими планами, которые, кажется, впервые в жизни оказываются не такими уж и дурацкими. Думает об этом всём и сжимает чужую руку крепче, расплываясь в тихой улыбке.