ты слышал

Кровь течёт по всему телу. Так сильно и быстро, что даже в будущем, Женя не сможет это никак оправдать, имея медицинское образование. Хотя тут никакое образование не поможет. Помогает только осознание, что течёт кровь из-за того, что приятно до жути, что от такого кости ломаются. Чёрт. Нихера не помогает, потому что его целует Петя. Парень, который уже четвёртый год живёт у стены напротив. Тот, кто слышал все маты и оскорбления, все жалобы и радости. Блять, Петя слышал всё. И сейчас Женя понимает, что видел он тоже всё. Ведь без подтверждения никто не полезет целоваться на свежую голову. Никто не будет руками вести под растянутой футболкой и заставлять извиваться от контраста температур. У Пети холодные руки, а Женя весь как из огня. Сейчас тем более. У него горит. В нём горит. Всё что рядом — горит. Даже Петины руки не кажутся ледяными настолько, чтобы ворчать. Женя не скажет сейчас ни единого слова. Ему нужно это. Он нуждается в этом. Как и последние четыре года. Сразу же начал нуждаться во всём. В Пете. И сейчас это чувствуется хорошо. Он нуждался, и он получил. Петя рядом. Его язык скользит по губам, мягкие волосы падают на лицо, а пальцы кружат узоры. Приятно, что сводит всё, что кровь течёт по всему телу именно к члену. Блять. Да тут и реакции другой не может быть. — Петь, — шепчет сквозь поцелуй, когда Петя ноги его раздвигает и устраивается между ними, заваливаясь и удерживая собственный вес на одной руке, пока другой, не стесняясь никого, по соскам проводит и мышцам торса. Передёргивает от трения, которое Женя сам же и вызывает, когда бёдра вверх поднимает. Передёргивает всего от касаний. Передёргивает, как и Женя последний год точно. Поэтому хочется ещё. Хочется ближе. Хочется нахуй снять всю одежду. Хочется так, чтобы для Пети тоже что-то значило. — Петь, — вздрагивает, когда Петя от него отстраняется и по лицу мажет губами, спускаясь к шее. И целует, лижет, кусает. Ведёт и вырисовывает. Своими бёдрами толкается навстречу, проезжаясь членами друг по другу. Через ткань. Ебучая ткань мешает, но ощущения те, которые хочется поглощать и поглощать. Женя не против. Вообще не против, потому что волна проходится всё вновь и вновь, и собственные руки скользят по ключицам и плечами, сжимая, когда Петя особенно сильно проходится. До звёздочек. Член дёргается, когда Петя дыханием ухо опыляет. — Ты же этого хотел? Боже, блять, да. Женя кивает судорожно, замечая улыбку на его лице, замечая и руку, которая по боку вниз скользит к бедру. Сжимает и видит, как Женя губы кусает, чтобы заглушить. В общаге стены картонные. Это известно всем. Но Петя руку ото рта убирает и смотрит в глаза, не отвлекаясь. Бёдра двигаются в такт, темп не меняется, на сколько бы Жене этого не хотелось. Чувствует, какие трусы мокрые, он не сомневается, что и штаны пижамные тоже станут такими же. Выгибается, глаза закатывая, и стонет. Нет. Просто слетает стон, когда Петя под подбородок целует, а рука всё же под штаны забирается. Ебанный случай. Женя и без этого особо не надеялся на долго, а теперь шансы вообще равны нулю. Потому что руки у Пети такие, которые чувствуешь везде: и на себе, и возле, и в мимолётном движении, и в себе. Чёрт бы его побрал. Но сейчас он сжимает ими член сквозь трусы, а глазами наблюдает за реакцией. Женя готов с руками на груди сказать, что это лучшее время за проживание здесь. Это впивается в сознании, что это могло случиться раньше, будь он смелее или развязанней. И Петя пальцем большим головку обводит, другой рукой сосок сжимает, а губами к шее прижимает. И Женя знает, что этого хватит. Это хватает до бабочек, когда бёдра передёргиваются, когда пальцы сжимаются, а в груди стон рождается и растёт, желая выбраться наружу. — Петь, Петь, Петь, — скулит в отчаинии, желая получить все до последнего. Желая за собой закрепить Петю и всего его. Чтобы говорить всем и кричать, что это он всю ночь лежал с ним и целовался. Женя чувствует, как в трусах мокро до неприличия, как Петя внимательно смотрит и улыбается. Его ебанная мечта сбылась. Он рядом с ним. Хочется ещё. Он тянется вверх, к губам. Но в ответ получает только холодный ветер из окна. Отчаянный стон слетает с губ, когда глаза открываются и перед ним ничего этого нет. Темнота, жизнь на кровати у стены напротив. И… Блять. Полное месиво в трусах. Да, конечно же, сейчас самое время, чтобы открыть глаза и понять, что это был ебанный сон. Хоть сон его ебанный. Ладонями глаза закрывает и стонет. Как же так, какого чёрта. Это выглядело всё до ужаса прекрасно и настояще. Но Женя просто не учится, это не в первый раз. Поэтому от горя кричать хочется сильнее. Он знает, что Петя не гей. Они это уяснили ещё в первый год, когда Женя сразу же заявил, чтобы не иметь с этим проблемы. Он знает и то, что Петя сейчас счастлив, потому что, вроде как, у него появилась девушка, ну или пока что подружка. Он ходил с ней сегодня в кино. И сука. Женя резко глаза открывает и садится, низ живота всё так же тянет, а трусы приносят дискомфорт. Это неприятно и даже как-то унизительно так сильно мокнуть во сне. Сука, было бы лучше не думать о таком, но он ведь сейчас не думал, это подсознание ему сунуло для проверки. Проверка провалена. Теперь остаётся только от страха внутри сжиматься и молиться, чтобы слова и звуки были лишь во сне, чтобы их никто не слышал. Ему проблемы с Петей не нужны, честно. Не хочется, чтобы он о нём думал что-то плохое и ужасное (даже если правда). Он ноги свешивает с кровати. Нужно поскорее отсюда съебаться и постоять под душем. Нужно и Петю не разбудить. Но Женя вполне готов электронку спиздить у соседа. Утром обязательно это сделает, а пока нужно представить что-то до жути мерзкое, склизкое и ужасное, потому что в голове всё отражаются воспоминания сна. Видит Петю, который там его целовал, который руками прикасался ко всем частям тела, который на ухо нашёптлывал свои словечки. Женя вспоминает голос, он, точнее, его и не забывает. Он в жизни почти так же шепчет, но стоит вспомнить это – как член болезненно дёргается. Дерьмо. Ещё этого не хватало. — Блять, — тихие слова слетают неосознанно. И он себя проклинает, когда видит, что Петя ёрзать начинает. Вот тут вот икс два блять. Он так в голове своей сейчас загнулся, что даже на Петю посмотреть мозгов не хватило. — Семененко, ложись дальше. Тут трюк. Тут инфаркт и инсульт. Тут ещё дерьмовее. Дыхание перехватывает от услышанного. Голос даже не сонный. Женя правда знает, что Петя не спит, время то наверно только к двум подходит. Но осознание до этого доходит слишком долго. Он попался. Он влип в самое дерьмо. Нужно было сразу же валить, как проснулся, а не сидеть и в голове копаться. Можно было бы догадаться хотя бы на Петю посмотреть. — Ты давно не спишь? — чтобы не мучиться, чтобы знать, чтобы представлять, что сейчас делать надо. Как будто вариантов много (их нет). Ответ-то знает, но хочет услышать, что только что. — Достаточно, — Женя глаза закрывает руками оттого, что Петя звучит до дури просто и легко. Надежда только на то, что он ничерта не слышал, что Женя ничего не говорил. Петя сам садиться и на стену опирается, закидывая голову. Женя глаза открывает и картинку в два кадра видит разных. Одна та, где он рядом сидит и к шее губами прикасается, а вторая — настоящая. Женя себя при первой возможности по голове приложит. Так нельзя. Было бы так легко, он уткнулся бы в подушку. — И, — он прерывается на мгновенье, колеблется, — что ты слышал? — в лоб. — Всё, — Женя может искать себе нового соседа. Это ну очень плохо, что он слышал всё. Боже. Блять. Пускай не будет всё так плохо. Он не надеется что-то услышать ещё, его медленно, но верно изнутри пожирает червь, кричащий о приличиях, — Думать перестал, когда ты стонать начал, — шикарно, только голос у Пети, который до этого ничего не предвещал, и будто вообще не эта ситуация была, стал потихоньку ломаться. Да. Смешок слетает с губ, отчего внутри Жени тоже содрагается стыд. Но это ведь хорошо, что только стоны? Нужно быть оптимистом. Нужно искать плюсы. — Ты сука, — Женя выдыхает громко и встать готов, но Петя не вовремя голову опускает и смотрит, не собираясь взгляд отводить. И лыбится. Из-за света с улицы прекрасно видно. Скотина. Какая ведь ситуация хорошая: толи вешайся, толи беги. — Сука это ты, которую хорошо трах… — Петя начинает медленно, закончить ему не дают. — Боже-е-е, — Женя готов в церковь даже сходить, чтобы Петя рот свой заткнул, чтобы прекратил про этого говорить. Готов и к святому Отцу сходить, и на колени встать, и помолиться, а потом глок вытащить и пулю в лоб. Если Петя скажет, что Женя во сне и говорил, то сначала ножом себя пырнёт. Женя впервые так не рад, что с Петей в одной комнате, хотя и сны не в первый раз такие. Блять, в другие разы его не ловили, и мозг не трахали подстёбом. Они молчат. И это лучший исход, но Женя внутривенно чувствует, что это не конец, потому что Петя до сих пор смотрит и головой качает подозрительно. Женя будет победителем победителей, если эту ночь вывезет. Он глаза прикрывает, когда голос слышит. — Да брось, со всеми бывает, — информативно. Значит ли, что с тобой тоже бывает? Но не всем соседи снятся. Или это тоже со всеми бывает? Наверное, надо принять, что он слышал, и забыть. Ведь если со всеми, то и забывают все. Тем более он не виноват, что такое снится. Откуда ему вообще надо было знать? Выдыхает спокойно, ничего не будет дальше. Женя не говорил и имя не выстанывал, иначе Петя бы уже про это говорил и допрос вёл: что, как, почему и зачем. Почему он, зачем в таком сне, как до этого дошло и что вызвало такую реакцию. Ноги обратно под себя поджимает и на стену опрокидывается. Неловко. — Кто был? — и до Жени не сразу доходит смысл. — Что? — он брови сводит и до ответа сам быстрее доходит. Петя не торопится: он свет включает на тумбе (Женя готов в него за это тапок кинуть), руками вверх тянется, зевая, и одеяло на себя накидывает. — Кто снился? — и Женя давится от вопроса. От голоса. От ответа. Ты. Только ответить так не получится, так отвечать и не надо. Вообще, блять, отвечать не надо. — Гуменник, — шипит, внутри смеётся, что это и есть ответ. Женя сейчас уверен, что Петя заткнётся лишь тогда, когда поймёт. Видимо эту ночь он будет только говорить. — Это был тот парень с родинкой у губы? — Женя давится, он не ждал, что тот перечислять начнёт. — Нет, — у Влада девушка есть. И Влад не интересует так. — Тот парень со второго курса? Кудрявый и рисует, — Марк. — Нет, — слетает быстро. Марк не тот, ну прям вообще не тот, хоть и хороший, хоть и дружат, хоть и знает, и — он не кудрявый. Петя смеётся, но заканчивать не собирается. — Боже, тот, который в том году закончил? — Глеб. Как строится цепочка у Пети, Женя не хочет знать. Будто рандомных называет, будто тех, кого сам считает привлекательными. Боже, блять, нет. — Прекращай, Гуменник, — Женя готов встать с кровати и разговор прекратить, потому что потихоньку на мозг начинают Петины вопросы капать. — Блять, — он удивлённо вздыхает, — по физике препод третьего потока? — Даня. Тут бы Женя был не против. А только за, если честно. Но первое — Даня препод, а второе — он не Петя. — Упаси боже. Сам своих мыслей не боишься? — ты бы своих побоялся. За Петины волноваться не нужно, но он назвал стольких и тех, о ком Женя даже (почти) не думает — А ты? — улыбается снова и с кровати встаёт. Женя вздрагивает, Женя сразу же и успокаивается, когда он к окну подходит и открывает. Видимо, жарко на самом деле, а не просто от возбуждения. — Это подло, — очень, очень подло. За свои мысли он уже давно так не боялся, что спать нормально лечь не может. Кто знает, а что будет в следующий раз? — Подло? — Петя волосы поправляет, неяркий свет делает эту картину пиздецки хорошей и красивой. Такой, что Женя поклянётся на всём, на чём свет стоит. Да. Именно так. Перед глазами картинки вновь сливаются. Во сне было почти также, во сне Петя потом подошёл. Не в этом сне, но такой был точно. Жене бы сейчас в душ. Членом чувствует, что от этого лучше станет. И морально, и физически. Глаза закрывает, когда волна проходит от мыслей. О, Боже, он такое не любит, когда при ком-то и такое. Когда один? Пожалуйста. Но сейчас? Когда Петя на него смотрит, глаза щурит, Жене кажется, что он всё знает. Будто в голове его был. — Ладно, я спать, — неуверенно выходит, но терпеть Петин взгляд он сейчас не будет. Уж слишком много сил на это надо. Много сил надо и на то, чтобы не застонать, когда ложится. — Быстро ты, Семененко, — быстро что? От тебя отвязался? — Стыдно говорить о желаниях? Мы же друзья и столько пережили здесь, — он не видит его, но знает, что улыбаться не прекращает и издевается. Видит, как Женю от смущения воротит, и надоедает ещё сильнее. Готов ли Женя это обсуждать? Да. Но с ним? Да ни за что. Скорее с дьяволом. Если будет уверен, что это будет между ними. — Или не друзья? — голос становиться тише. Или это кажется из-за громкого биения сердца? Блять, блять, блять. Пускай Петя замолчит. Это не пахнет хорошей идей продолжать говорить, вот прям вообще, задница чувствует, что херня идея. Поэтому вид делает, что спит уже (хоть и знает, что нихуя не сработает). — Жень, мы друзья? — нет, блять, соседи, — Ты не спишь. — почти сразу же говорит. Блять, вот поэтому Петя бесит, что знает всё и всегда. Женя агакает. — Самые настоящие, — старается сказать, как и Петя. Легко. — «Петя, пожалуйста»? Это звучало очень по-дружески. Уже не совсем легко. А вот лёгкие совсем в минус. Женя глаза резко открывает, в потолок утыкаясь. Он ебал себя в рот за то, что говорил, за то, что Петя так умело выворачивал слова, чтоб потом заявить, что знает. — Или это было, чтобы я вышел? — из кого? Из Жени? Он бы, блять, просил об обратном. У Жени от слов, от того, что Петя двигается, сжимается всё до последнего. Сжимается так, что не разожмётся. Его жизнь к такому не готовила. И минуты идут медленно, ебать как. И тишина уши режет, а собственное тяжёлое дыхание душит. И Шаги Петины отдаются сердцем. И он ближе точно подходит. — Ну? — Петь, нахуй, — тихо выговаривает, когда Петя рядом совсем, и голос Петин звучит тихо, что с ума можно сойти. А разве Женя не уже? И Петя не идёт нахуй, он на край кровати садится, ноги Женины двигает чуть в бок, чтобы не сесть на них, и даже гладит. Ток от касаний сквозь одеяло идёт вверх, правда не доходит до головы. И Женя хочет встать и уйти, честно. Но внутри кричит звук из тикток: «Я бы не уходила. Я бы сидела…». И он согласен. Только сидит тут Петя, лежит он, и стоит у него. Вот к такому ни одна пара не подготовит, когда голову поворачивает так, чтобы на Петю посмотреть. Самоубийство? Возможно. Но интерес выше, чем страх. Он и так уже в другую комнату поедет, что уж терять? Что можно сделать, чтобы стало ещё хуже? Петя улыбается. Ну конечно, что ему делать-то. Но радует, что отвращением не плюётся. И это хорошо, наверно, даже очень хорошо. — Как давно? — и это можно услышать и в обычном в разговоре с ним. Как он может говорить так обычно? Будто ничего и не случилось такого неловкого, что колени сводит до судороги. Может это только для Жени так? Боже, почему может, если точно? Пете это ведь вообще не надо. — Зачем тебе? — Женя долго думает, прежде чем это сказать. Кто знает, куда повернётся диалог после таких вопросов? — Хочу узнать, сколько всего ты представил, — он замолкает. Обдумывает и руку свою снова на ногу кладёт, вверх ведя. И Жене похуй становиться, он не виноват, что такие сны снятся. Он на руку смотрит, дыхание задерживает, чувствует, как Петя над ним нависает и голову свою поднимает. Губы в миллиметрах друг от друга, а рука на члене. Блядство. И тут уже не стыдно, тут уже хочется чтобы стало в трусах хуже. И становится, когда слышит шёпот Петин. — Для того, чтобы повторить. Жене похуй на все неправильные мысли.