Дрянь

Мира тихонько прикрыл за собой дверь, пошатываясь, сделал пару шагов и сел на то, что более всего напоминало крыльцо. Все вокруг поросло старой колючей травой, и пусть местами еще лежал снег, она, сильная и злющая, уже пробивалась сквозь него. Он взглянул в темнеющее небо, мимо крались ленивые мохнатые кошки-облака, растворяясь во мраке. Дул холодный горный ветер, будто шептал ему что-то на ухо. В висках постепенно нарастала боль: поддерживать защиту все время даже для него было утомительно, и рано или поздно даже в самой толстой стене образовывались прорехи. Он опустил голову в раскрытые ладони и глубоко вдохнул. Сердце колотилось как у испуганного ребенка. Будто вот-вот вырвется. – Даже не знаю, что с тобой и делать. Тяжелая теплая рука Айаны легла на его плечо. Она опустилась рядом, ветер играл с подолом ее широкой многослойной юбки. Наклонившись, она взглянула в его лицо с самым участливым видом. В сумраке ее черты делались будто звериными. – Здесь что, кого-то расчленили? – Ну, вроде того, – безразлично отмахнулась женщина. – Микелка точно твоя родня? Накануне парень смел все приготовленное со стола буквально за пару минут, как голодный пес, добравшийся до свежего сочного мяса, а позже завалился спать. Казалось, еще секунда, и он рухнул бы на месте, но все же его удалось довести до дивана и укрыть вязаным пледом. Так он и лежал, свернувшись калачиком, уже добрые пару часов. – Марфы сынок. – О, господи. Тогда все другие варианты я отметаю. – Она и тут наследить успела? – усмехнулся Мирослав, ветер, игравший с ветвями деревьев будто вторил ему ехидным хихиканьем. – Еще до того, как она за того поляка выскочила. Ушлая девица была, чернухой баловалась. – Чернухой и я балуюсь. – У тебя природа другая, тебе за это откаты не приходят. А она дура, даром, что красивая. И как я сразу не догадалась? Пацан – ее копия. Но лучше б тот дурак на Рогнеду вашу позарился. Так что ты там не справился, что мальчика ко мне привел? Мира замялся. Сам факт того, что он с чем-то не справился ужасно бил по самолюбию. Он, конечно, всегда знал, что не всемогущий, но тогда, когда собственные силы были нужнее всего – казалось предательством. Все суставы так и ломило от одной мысли, что придется признаться, что он слаб, что как уличная мокрая крыса приполз за советом. Пытаясь забить паузу, он принялся шнырять по карманам, пока не достал пачку сигарет и не закурил. Мышцы понемногу расслаблялись. – Да ладно тебе, – будто поняв, Айана похлопала его по спине. – Мы ж с тобой оба понимаем: ты по потустороннему главный, я по живому. Чего стесняться? Он случайно выпустил дым прямо ей в лицо, в этой серости она почудилась ему волчицей, острые черты, терпеливый взгляд опытного охотника. Айана во всем была его противоположностью: ее основательность на его шальной характер, спокойствие на его эмоциональность, жизнь на смерть. Она обладала тем, о чем он только мечтал. Казалось, она сама была природой во всех ее проявлениях. Она слышала голос ветра, дышала вместе с растениями и птицами. Она могла проникнуть в самую глубь живой человеческой души, согреть и залечить раны. – Он не может себя контролировать, вот что, – выдавил из себя Мира и отвернулся. – Собственная сила подчиняет его, и он меняется. Да и в целом он… изменился. Я когда забрал его только, такой робкий, забитый мальчишка был. Сейчас совсем другой. – Твое воспитание может? – хмыкнула женщина. – Так там же Дема, он бы загасил. Нет, это другое. Айана от нечего делать принялась теребить браслет из разномастных бусин у себя на руке. Камешки, стукаясь боками, издавали приятное слуху позвякивание. Особенно искушенному слушателю могло показаться, что в них была сокрыта нежная мелодия. Так спокойная речная вода билась о камни, звенели колокольчики у дверей. – И еще. Я тут понял, что он половину своего детства не помнит. – Хорошо, я посмотрю, что можно сделать. – А если ничего? – с тревогой уточнил Мира. – Ну, это вряд-ли, – поспешила она его успокоить. – Но если так, изолируем. Будет жить как волк… Но это самые крайние меры, ладно? – и помедлив, добавила: – А сам-то ты чего ищешь? – Это сейчас неважно. – Важно, – отрезала женщина. – Освобождения, Айка. И никак не найду. *** – Только мы обрадовались, что ты за голову взялся, и снова здравствуйте. Арсений, три докладных за неделю, бесконечность не предел, правда? Тонь-Тонна решила, что отчитывание его перед всем классом возымеет больший эффект. Лицо ее, сухое и бледное, даже немного покраснело от напряжения. Ему и правда было не по себе, но по другой причине. Все присутствующие и так понимали: ее старания ни к чему не приведут. Он просто не мог ничего с собой поделать, и груз собственной вины давил только сильнее. Стоило бы извиниться перед ней после уроков. Он ведь знал, что она уже успела сто раз сходить к авторам записок и вымолить пощадить его еще раз, а теперь выплескивала эмоции, ведь терпение у людей не бесконечное. Возвращаться к урокам было невыносимо. Идти в школу походило на пытку. Все вокруг будто серое, невзрачное и убогое, и сам он такой же. Конечности слабые, мозг глупый, голос глухой и безжизненный, он – ничтожная песчинка. Он всеми силами старался побороть это в себе, но не получалось. Тоска, жестокая и уродливая, затягивала его все глубже в свое болото. Это нарастало постепенно. Сначала ему перестало хотеться говорить с родителями. Просто как будто сил на ответы все меньше и меньше, пока их беседы не сошли до простейших диалогов в одну-две фразы. Потом Гришка. Его стало чересчур. Хотелось спрятаться, запереть от него дверь и сигнализацию повесить. Его взгляд, его вопросы – кошмар. Растаяло желание просыпаться по утрам: голова тяжелая, весь он такой неуклюжий и неповоротливый, лучше и не вставать вовсе. Школа, одноклассники. Яся стала назойливой как муха. Николь. Какая она сложная. Как же плевать. Он рассыпался в пепел, и стихия уносила его далеко-далеко. Вся его жизнь сконцентрировалась лишь вокруг пары мелочей. Странной фенечки, которую он обнаружил на своей руке. Неважно, в лютый холод ли, в комнате ли – всегда приятно теплая и нежная, как прикосновение. И собственной упрямости. Она заменила ему почти все. Почти. Когда у Антонины Антоновны закончились все аргументы, он лишь обреченно кивнул и, сжав ладонью собственно запястье, поплелся к своему месту. Если бы в тот момент он обернулся, увидел бы, какое отчаяние промелькнуло на ее лице. Одернув себя, она продолжила вести урок, времени оставалось меньше половины. – Тебе точно не нужна помощь? Яся развернулась к нему и быстро зашептала. Выражение у нее было самое сочувствующее, и его, может, раньше это тронуло бы. Но она, сущая цветная клякса,от одного взгляда на нее глаза начинали зудеть и слезиться. Он отмахнулся. – Сень, я тоже по нему скучаю, послушай, но это уже ни в какие ворота, – в последнее время за ней завелась привычка учить всех жизни. – Ты как наркоман без дозы, что ж это за дружба такая? Ворона усмехнулся. Эта “дружба” звучала так лицемерно и наивно. Он ушел от ответа, увел взгляд в сторону и уставился в портрет Менделеева напротив таблицы на стене. Вот он-то не станет лезть с непрошенными советами или осуждать того, в ком жизни столько же, сколько в бездушной картинке. – Вот бы увидеть тебя хоть на секундочку, – пробормотал он и уткнулся носом в согнутые в локтях руки. Сознание растворилось в течении времени. Сидя на стуле, душой Ворона был очень далеко в тисках собственного воображения, и вряд ли бы выбрался из него в ближайшее время. Душа летела где-то под облаками, а может, просто падала с высоты. Он касался пальцами боков облаков, цеплялся за них и проваливался в пустоту. Звонок за звонком, переход за переходом, он перепутал тетради и, кажется, вместо ручки писал карандашом. Зачем писал вообще? Для чего? Кому это нужно? Он устроился прямо на полу одной из рекреаций, обхватив колени и спрятавшись в них лицом так сильно, что перед закрытыми глазами плясали звездочки. Вокруг было ужасно шумно, казалось, галдели даже стены. Когда-то он ощущал себя в таком гомоне… приемлемо? Нет, пожалуй, он даже не замечал его, потому что сам был его частью. И вдруг странное ощущение, легкое, нереальное. Чужая рука легла ему на плечи. Теплая, какая-то знакомая. Он мог почувствовать ее вес, уловить шорох одежды. Она обхватила его, прижала к груди, волос как будто коснулось дыхание. И все вокруг стихло: он словно оказался в этих объятиях под куполом, в полной безопасности, не смея открыть глаза, чтобы не прогнать это наваждение. На секунду ему почудилось, что пахло так, будто то был Микела. Все исчезло так же быстро, как и возникло. В душе у Вороны вновь образовался камень с острыми концами. Открыв глаза, он запрокинул голову и уставился в серый пыльный потолок. Свет длинной узкой лампы слегка пульсировал, будто биение сердца. Никого рядом не было. – Это что было? – раздалось у него над ухом. Николь держала руки в карманах длинной юбки с рюшами и дула в напряжении губы. Корпусом она подалась к нему и со стороны чем-то смахивала на вопросительный знак. Отвечать ей не очень-то хотелось, так что Ворона лишь смерил ее взглядом и приподнял бровь. Девушка восприняла это как-то по-своему и, наплевав на сомнительную чистоту пола в школьном коридоре, опустилась с ним рядом, обдав при этом ядерной смесью духов. – Мне же не показалось? Она осторожно ткнула его пальцем в плечо, ровно в то место, где несколько мгновений назад покоилась чья-то невидимая ладонь. Арсений рассматривал ее лицо. Казалось, утром ее рука дрогнула и мазнула тушью в уголке ее левого глаза. Небрежным жестом он стер разводы, черное пятнышко отпечаталось на кончике пальца. Николь словно даже не заметила этого. С каждой секундой ее вид делался все напряженнее. Вдруг она схватила парня за щеки и уставилась ему в глаза, будто желая в них что-то прочесть. Опешив, он не сразу отстранился, но позже отполз от нее подальше, на всякий случай. – Ты ничего не почувствовал? – Вторжение в мое личное пространство, – буркнул Арсений, ему отчего-то было не по себе. – Возле тебя сидела сущность, здоровенная черная тень, – с тревогой в голосе пояснила Николь. – Она держала тебя за плечи. Ворона поджал губы, раздумывая, сказать ли ей правду. Она, в попытках быть полезной, могла навести столько шума из этого, попробовать прогнать ту тень. Нет, он этого совершенно не хотел, даже если это был какой-нибудь демон прямиком из ада. Арсений так давно не ощущал такого тепла, так истосковался по нему, что был рад даже полтергейсту. Он уже почти ответил девушке, как она продолжила: – Мне показалось, что это как будто был Микела. Он проглотил все слова, что вертелись на языке и сам кивнул. – Какого черта, Арсений? И давно у тебя такое? Он пожал плечами и тяжело вздохнул. Если Николь тоже это почувствовала… Дурная, жестокая мысль червем пробиралась в его мозг. Николь же, по словам Мики, была хоть и слабым, но все же медиумом. Видела неживых. И если так, то… Ком подступил к горлу, ощущение тепла сменилось липким страхом. Он с силой прикусил губу, пытаясь совладать с эмоциями. Невольно схватил девушку за запястье. – Николь, скажи мне, что твой дядька выходил на связь, и с ними все в порядке. – Я не… – Соври! – Я не знаю! Сегодня спрошу у папы, вот прям сейчас! – она зашуршала тканями в поисках мобильного. – Блять. Разрядился. – Ну так заряди. Ворона чувствовал, как дрожало все его тело. Мысли, которые будто ждали своего часа, тревожные, жуткие, потоком грязи ворвались в сознание. Что если это душа Микелы заглянула проститься? Что если он не справился? Случилось что-то непоправимое? Слова жужжали роем, вопросы без ответов проносились будто жалящие осы. Становилось трудно дышать. Глаза будто заволокло дымкой, сквозь которую было видно лишь размытые силуэты. Сердце стучало так быстро и громко, желая прорваться сквозь ребра. Арсений схватил себя за горло и повалился на бок. Николь, отвлекшаяся на мобильный, тут же оказалась рядом. Паника мешала ей думать. – Все не может быть так. Не может! – как заведенный повторял Ворона. Воображение рисовало поистине опустошающие картины. В них не было цвета. Завывал ветер, прогибая под себя деревья, а на голой, зябкой, выжженной земле покоилось позабытое всеми тело человека, которого он обещал ждать. Вот-вот прилетят птицы и выклюют ему глаза. Неправильно. – Тише, тише, – пыталась увещевать его Николь, слезы подступали к глазам. – Мы еще ничего не знаем, может, все не так. Ворона, пожалуйста. Он слышал ее будто из-под толщи воды и не мог понять смысла. Как вдруг все замедлилось, растянулось и потемнело. Знакомое чувство заволокло его тело. Точно снова умирая, он плавно погружался в пустоту. *** Резкий запах и жжение в области слизистой заставили его раскрыть веки и поморщиться. Все вокруг расплывалось, яркий свет бил в глаза. Чуть поодаль темнел чей-то силуэт, отдаленно знакомые светлые локоны. Когда зрение достаточно прояснилось, он разглядел Николь, нервно покусывающую ноготок. Интересный опыт: валяться на кушетке школьного медпункта. Она тут же подалась к нему, горячие ладони обхватили его руку. – Ты как? – голос ее немного хрипел, переволновалась. – Как будто меня асфальтоукладчиком переехало. Ворона отвернулся от нее, клеенка, постеленная на кушетке, скрипнула под его весом, и уставился в стену. Бежевая краска местами потрескалась и осыпалась, из-под нее проглядывал слой старой сероватой грунтовки. Нога предательски заныла, невольно вспомнились те бесконечные часы на больничной койке, когда все тело было будто разорвано на куски. Болело все, но он словно ничего не чувствовал. Только пустоту. Все мысли испарились, на их месте лишь протяжный, одинокий свист. Щелкнул замок: школьная медсестра, грузная женщина, от которой всегда пахло цитрусовыми, заглянула спросить как дела. Ворона водил пальцем по трещинке напротив его носа, делая вид, что не слышал. Под подушечками собирались крупицы пыли. За окном как будто завывал ветер. Он так устал. – Николь, – позвал он, когда медсестра вновь удалилась. Девушка наклонилась к нему, пушистая прядка опустилась ему на плечо. Ворона поймал ее двумя пальцами, разгладил и поднес к лицу, будто разглядывая диковинку. От мягких как шелк волос едва уловимо пахло полынью. – А что, если он и правда умер? Такое ведь могло случиться. Все силы, все мысли были направлены на одну эту прядь в его руках, он обмотал ее вокруг мизинца. Губы почти не дрожали. И все равно он чувствовал себя последним идиотом. – Мы ведь еще ничего не знаем, – почти баюкивающим голосом ответила она. – Это же просто дурные мысли. – А если это правда был призрак? Тяжелый вздох. Вдруг захотелось сильно потянуть ее за волосы, чтобы она так не реагировала. – Да не может такого быть, с ним же Мира, – возмутилась она. – О, я нисколько ему не доверяю. Насупившись, Николь шлепнула его по щеке и отобрала свою прядь. Совсем не больно. Он взглянул ей в глаза. Она пыталась выглядеть суровой, но никак не могла скрыть того, что было на душе. – Не могло и все тут. Долго тут еще валяться будешь? Долго ты вообще херней страдать будешь? Ты никогда таким не был! Всех выводишь, пропадаешь, Яся на тебя обиделась, хочешь, чтобы я тоже? Что с тобой не так? Николь снова замахнулась, губы сжаты в тонкую ниточку, пальцы никак не желали собраться в кулак. Ворона смотрел на нее безвольно, даже не думая уворачиваться. В конце концов, она лишь щелкнула его по лбу. – Поедешь со мной к Деме, ничего не знаю. – Прикинь он умер, а я так и не успел ему ничего сказать, вот дичь, – выпалил он одновременно с ней. – А? Николь наблюдала, как Ворона медленно спустил ноги на пол и сел. Разглядывая пол, размял запястья, покрутил ступнями. Тряхнул головой, лохматые переплетения, выбившись из прически, скрыли его лицо. Неспеша завязал шнурок. – Чего ты ему не сказал? С тобой что-то случилось? – Давай договоримся. Если это так, то ты мне за ухо притащишь его призрака, хоть из преисподней, хоть из канавы, и я ему скажу, что люблю его. Хочешь, денег дам? Он старался звучать как можно более буднично, но каждое слово давалось ему так тяжело, будто было налито свинцом. Будто рот кровоточил от любого движения. Раньше он даже в мыслях никак не мог признаться себе в том, что только что произнес. Он называл это как угодно, чем угодно, но сил врать себе больше не было. Он не хотел сейчас смотреть на Николь. Она обхватила его руку. – А потом что? Ворона пожал плечами. Бог как будто издевался над ним, давая что-то хорошее на несколько мгновений, а потом отбирая. Он уже должен был привыкнуть расставаться с чем-либо навсегда. Почему создатель не мог сделать его просто птицей? Глупой пернатой, порхал бы где-то, ловил червей и мошек, чирикал под чьими-то окнами. И не было бы тогда так сложно. Вместо этого он – обычный человек, перемолотый сквозь мясорубку обстоятельств. Чем он заслужил это? В чем провинился? И все же кое-что он знал наверняка. – А потом я знаю способ, – выдохнул он и слегка улыбнулся. У Николь по спине пробежали мурашки. Что-то подсказывало, что способ этот был связан с чем-то непоправимым.