Дрянь

В задумчивости почесав шею, он все же решил возобновить разговор. Столько мыслей было о собственной глупости: сбежать черт знает, куда, чтобы в итоге ответы оказались прямо под носом. Он и в самом деле такой невезучий? Рогнеда на том конце не сбросила, терпеливо выжидала, казалось, она умудрилась научиться читать мысли даже сквозь мобильный. На заднем фоне доносилась медленная нежная музыка. Мира живо представил, как сестра сидела в кабинете, вытянув стянутые колготками ноги на мягком пуфике, из крошечной колонки на рабочем столе играла музыка – средство от роя голосов в голове. Голова ее полуопущена, длинные волосы распущены, струились по плечам. – Проматерился? – подала она голос. – Теперь расскажешь, какого хрена? – Точно хочешь это знать? – Не хочу. Тогда давай по делу. – Расскажи все, что помнишь о нем? – он присел на валун. Впереди все так же простирались горы. Жизнь могла родиться и сгинуть, а они все стояли бы немыми наблюдателями. Вечерело, пусть и значительно позже – день потихоньку отбирал свои права у ночи. От холодного ветра мерзли уши и щеки, кожу слегка покалывало. Хотелось горячего травяного чаю. – Не то, чтобы я много помнила… Мне… лет семь было, когда он ушел. – Что за сила у него была такая? – Я не могу назвать это силой, если так подумать. Проклятие? Как и у тебя. Он видел, чувствовал, взаимодействовал со всем живым. Защищал, поддерживал… – И только сам от этого становился несчастнее? – Вот, ты сам догадался. Ты бы, пожалуй, его лучше всех нас понял. Представь себе, имея все это, жить среди войн, разрушений и терактов? Мира тихонько усмехнулся. Прижав мобильный плечом к щеке, достал из кармана пачку, щелкнул зажигалкой, укрывая ее от ветра другой рукой. Затянулся. Подумал, что хвосты из прошлой жизни все же существуют. Только некоторым везло никогда о них не узнавать. – Конечно, знаю… слыша весь мир вокруг, не иметь возможности быть человеком. – Ну, ты же не такой, а? – Мог бы стать, – ветер унес колечко дыма, – если б не Сева, Дема… не вся моя жизнь. Надо бы сказать им всем спасибо. – Незадолго до исчезновения, он мне часто повторял, что мы еще встретимся, но я его не узнаю… Мирка! Ты же ненавидишь, когда кто-то по-другому сокращает твое имя. Твою мать… – засмеялась она, но как-то невесело. – Какая ирония. *** – Знаешь, что самое обидное? Микела подкинул дров в горящий камин и подпихнул их поглубже кочергой. Огонь играл на его серьезном лице бликами, делая его почти сказочным. – Что ты ни хрена не увидел? – усмехнулся дядька. – Ну, разве что, кроме твоего припадка. – То еще зрелище, думаю. – Видали и похуже. Весь вечер Мира просидел в одиночестве, никого к себе не подпуская. Размышлял о многом. Больше о собственных принятых решениях. Шаг за шагом он выбирал другую, не уготовленную ему судьбу. Смерть брата расколола его душу, не дав ей до конца сформироваться, появление Демы сшило ее золотом. Ведь, если так подумать, если бы не он, если бы Мира не решился дать волю чувствам, кто знает, вдруг превратился во что-то гораздо хуже своей инкарнации. Он представлял, каково было бы, оставь бы он все, что ему дорого позади, ради призрачной силы. Почему-то жизнь напоминала сырой вонючий подвал. В его голове он сидел бы посреди этой серости и пустоты на неудобном отсыревшем стуле, и от головы его, как в больном стимпанке, шли толстые, похожие на лианы провода. И весь он был бы мертв при бьющемся сердце. – Кажется, тебя напрягло то, что увидел. – Кто бы говорил, Микела. – Я заслужил это, – снисходительно улыбнулся Мики. – Слушай, где молоток? Бесит невозможно эта косая вешалка. – И в кого ты такой хозяйственный стал? – усмехнулся мужчина и кивнул в сторону. Микела в этом доме крепко взялся за быт. Наверное, это стало его способом занять голову от дурных мыслей. Первое время выходило так себе: все руки у парня были в занозах и синяках. Он пристал к Айане: попросил научить его всем кухонным премудростям, которые она только умела. Женщина была и рада, уж больно не любила возиться с мясом, а парень занимался вполне охотно. – А с чего ты взял, что я не заслужил? Микела поддел пальцем вешалку, кое-как прибитую к стене, а потом легким движением дернул ее на себя. Как оказалось, та держалась на последнем издыхании, легко поддалась. Развернувшись к дяде, он пожал плечами: – А ты разве всем тем дерьмом, что с тобой было, не искупил вину? – И мы снова возвращаемся к тому же философскому вопросу. – Я вот что подумал… ай! Твою мать… – он засунул ушибленный палец за щеку и продолжил так: – Вина это же только наше, личное. – Прикольно, что ты по-русски стал ругаться. Ты чувствуешь себя виноватым? – Есть такое. За то, что позволял себе сорваться. Это много боли принесло. Мирослав кивнул и, подтянув к груди колени, сложил на них подбородок. Огонь в камине, сильный, алый, блестел и ругался, заточенный в стены, плясал своими языками, все стремясь вверх. Вдруг показалось, что всего этого не было – только пламя посреди ничего. Где-то далеко раздался волчий вой, протяжный, одинокий. Мира тряхнул головой и закрыл глаза. – Так что же все-таки ты видел? – Прошлое, – уклончиво ответил дядька. – Не хочешь говорить? – Пока не понимаю, к чему все это. Но это… печальная история. – Будь она счастливой, ты бы не сидел сейчас тут. – Всегда нравилось, как ты понимаешь ход моих мыслей. Приладив вешалку покрепче, Микела замахнулся молотком снова и, наконец, забил гвоздь, куда надо. Проверив качество работы, довольно кивнул и обернулся на дядьку. Он подумал, что, пожалуй, вся колдовская натура строится на вине и нерешенных проблемах. Человек никогда не просит о чуде, пока в его жизни не случается настоящая беда, он никогда не обретает силу, не потеряв перед этим нечто очень дорогое. Он родился, получив пугающий дар, но оказался среди ненависти и жестокости тех, кто должен был его безусловно любить. Он вырос в одиночестве, в самоуничижении, в несбыточном желании походить на других. Наверное, Мира был таким же. Победив смерть один раз, он обрек себя всю жизнь быть ее помощником. Потому что сильные не любят оставаться в дураках. – Скажи мне, – обратился он вновь, – почему это все начало происходить с тобой именно сейчас? – Не знаю, – пожал плечами Мира: – может, это случилось в преддверие чего-то масштабного в моей жизни, может, просто тоска той части моей души. – Так может быть? – Конечно. Поврежденная часть души может сохранить какую-либо особенную эмоцию. На то она и поврежденная. – Я могу чем-то тебе помочь? – Можешь. Не доканывать меня своими вопросами. *** – Никогда не пробовал так делать. – Может, не стоит и начинать? Не то, чтобы она надеялась, что ее послушают. Айана спустила с верхней полки еще несколько книг и разложила их все на полу. Мира сидел по-турецки, то и дело обращаясь к разным страницам. Зрение немного подводило: недостаточность освещения, недосып и постоянное напряжение сыграли свою роль, глаза пощипывало, веки слипались. Следовало бы пойти спать, но мужчина упорно не хотел сдаваться. Хозяйка жилища наблюдала за этим с некоторым раздражением: ее все чаще удивляло, как это Дема умудрялся столько лет прожить с этим маньяком и не убить его. Вот у нее уже руки чесались. И когда стрелки часов неумолимо двигались к раннему утру, он, воскликнув “Вот оно!”, указал ей на искомую строчку. Не то, чтобы Айана успела что-либо разглядеть, Мира отдернул книгу так быстро, что взгляд не смог зацепиться ни за обрывок фразы. Засучив рукава, колдун достал церковную свечу (их образовалось предостаточно, когда в доме завелись гости, скорее всего, Мирослав притащил запас с собой), пачку спичек и все это вручил женщине. – Смотри… ну, подожги фитиль, е-мое. Заговоришь меня немножко? – А подождать это не может? И чего пацана попросить не хочешь? – Силенок у него многовато, вгонит в такой глубокий транс, я контролировать не смогу. А мне надо наоборот… – Как же с вами сложно. Ну, давай. Что читать? Он лег прямо на пол, волосы разбросало по доскам мягким ковром. На груди разложил книгу и ткнул пальцем в нужную строчку. Айана склонилась над ним с зажженой свечой, держа одну ладонь под ней, чтобы воск случайно не капнул на чужое лицо. Пробежалась глазами по буквам, местами чуть расплывчатым, зная, насколько важно было не ошибиться в заговоре, вдохнула, выдохнула и почти принялась читать: – А… Для чего это нужно? – Посмотреть кое-что… – Но это расщеп души? – Ты, блин, не задавай вопросов. Все детство ее учили не спорить с психами. По всей видимости, не зря. Сглотнув подступившую слюну, она принялась читать, медленно проводя свечой на уровне плотно сомкнутых век Миры. – Ну же, – сказал он, – расскажи, где же ты сгинул. И почему пытаешься вернуться ко мне? *** Он очнулся от того, что нечто холодное упало ему на лицо. Распахнув глаза, вдохнув – он словно вынырнул из-под толщи воды, казалось, легкие могло разорвать от кислорода в них. Он резко сел, горло саднило, словно изнутри его расцарапали чьи-то когти. Обхватив себя руками за плечи, он понял, что совсем озяб. Он оказался на голой земле посреди будто-бы леса, накрытый покрывалом желтой листвы. Однозначно стоял разгар осени. Смахнув с себя остатки мусора, он попробовал встать, но ноги не слушались. Сзади что-то хрустнуло. Обернувшись, он увидел, как из-за сухого, облысевшего куста пробирался огромный мохнатый волк. Их взгляды встретились и, пожалуй, в другой ситуации он мог бы безумно испугаться. Но он протянул к зверю распахнутые руки. Животное ступило ему навстречу, шагнуло в объятия, подставило спину, на которую можно было опереться. Он пропустил между пальцами жестковатую шерсть, зацепился за нее. Рывок – и поднялся. Они двигались медленно, в самую чащу. Он – едва переставляя ноги, волк – словно заботливый врач или, может, родитель только учащегося шагать ребенка. В голове, кроме тумана, ничего. Распахнулись перед ними сгрудившиеся кроны, пропуская к самому своему сердцу. Из тени им навстречу выходили один за другим остальные волки, сверху спускались пролетавшие мимо птицы. Опустившись на сырую пожухлую траву, скрестив ноги, он осознал, что совсем не ощущал холода. Звери окружили его со всех сторон, десятки, может, сотни глаз устремились в его сторону, но он совсем ничего не чувствовал. Подперев щеку кулаком, он смотрел на них ничем не выражающим взглядом. На самом деле, ужасно хотелось, чтобы хоть одна человеческая душа показалась из тени. Окликнула по имени, которое он, наверное, скоро забудет. Коснулась его рук. Хоть кто-то. Он мог уйти из семьи, мог впасть в спячку среди природного безмолвья, изолировав себя от любого общества, но мятежная душа просилась обратно. Она-то была простой и человеческой и умоляла о компании. Разум мог отказываться от чего угодно, но над всем естеством он был никак не властен. – Не могу, – сказал он четко, глядя в глаза черному волку напротив, и сам испугался громкости собственного голоса. – Права была мама в детстве: нельзя отказываться, не попробовав. Вот же… я так скучаю. *** Вновь он очнулся, внезапно, снова перед экраном телевизора. Крошечным, с монитор обычного ноутбука, по-старому выпуклый, уродливо рябящий и теряющий картинку раз в пару-тройку минут. Трещал что-то на отдаленно понятном языке. Изображения мелькали и пропадали в жутком хаосе. Он точно оказался в каком-то бараке, пружины от старого кресла норовили впиться. В отдалении звучали как будто взрывы. И сирена, напоминавшая ему почему-то жужжание мух. Он прислушался к собственным ощущениям. Было настолько жарко, что все тело чесалось от выступившего пота, жесткая ткань одежды натирала под подмышками, от него как будто даже пахло. Веки щипало от сухости, а между зубами словно скрипел песок. Ужасно хотелось спать, приходилось пощипывать себя, чтобы не отключиться. Он взглянул на свои запястья. Запястья наскоро перебинтованы тряпицами не первой свежести, кое-где алели пятна крови. Другой бы подумал – неудачная попытка свести счеты с жизнью, но знающий быстро поймет – последствия долгих изнурительных ритуалов на крови, так много, что даже суставы пальцев, без того похожих на паучьи лапки, немного скрючило. Обращение к темной магии говорило лишь об отчаянии. В таких количествах – граничащем с безумием. Он попытался сжать и разжать кулаки и скорчился от боли. – Слава! Крик с грубым восточным акцентом. Сердце бешено заколотилось. В комнату вбежала женщина, чьего лица он разглядеть не смог, она словно была помехами в телевизоре. Серая, расплывчатая, только голос четкий, что-то тараторила, ни слова не разобрать. Слава поднялся, погнался за ее тенью. Что-то тянуло его вниз, ноги по ощущениям вязли в болотной пучине, но он упрямо отрывал их от земли и двигался дальше. Коридоры сменились уличным зноем и песчаными тропами, от которых исходило мучительное марево. Раскаленная земля была подобна лаве. И тут он замер. Словно кто-то еще окликнул его, но никаких голосов не было. Оглянувшись, он вслушался, хватило бы даже чьего-то дыхания. Но ему показалось. Две руки вцепились в его запястье, вызвав прилив острой боли. Он зашипел. Загорелое, состаренное солнцем лицо женщины стало до жути четким. Она повторяла, просила поспешить. И он подчинился. В бараке, куда она его притащила, воняло гнилыми тряпками и больницей. Мебель старая, больше похожая на торчащую арматуру. Посреди на полу распласталось тело подростка лет пятнадцати, с крупными черными кудрями, прилипшими ко взмокшему бледоному лбу. Мальчишка склонил голову набок, встречая вошедших беспомощным, полным боли взглядом. Он едва дышал. Прижимал к животу ладони, между пальцев сочилась кровь. Чересчур много. Увидев это, Слава остановился, бессильно замотав головой. Женщина все тянула его, принося больше и больше боли, прося что-то. – Да чем ж тут поможешь? Я тебе не господь бог, дура! Да что ж… Он опустился перед мальчиком на колени, осторожно оттянул его ладони от раны. В голове роились фразы, мысли скакали с того, чтобы попробовать помочь и дать умереть. Собственные пальцы сводило судорогой, жара, пот капал на пол, кожей чувствовалась каждая нитка противной рубахи, пульс все быстрее. Чужое дыхание, свое. Он потянулся снять повязку с запястья, хотя все внутри кричало, что это бесполезно. Но он постарается снова. Кто-то снова окликнул его. Но никто не произнес ни звука. Слава зажмурился, пытаясь прийти в себя, а когда вновь посмотрел на подростка перед собой, едва не закричал. Его лицо, острые скулы, голубые глаза, волевой подбородок, то был человек, давно оставленный позади, а не ребенок. Тошнота пробиралась к горлу. – Ты мне кажешься, – шепнул он. – Ты дома, с женой и детьми. Кровь с его запястья капнула на чужую щеку, он наскоро размазал ее, будто это было так необходимо. Он просто утомился, вот и мерещилось всякое. И опять его имя. И щелчок, точно затвора. Обернувшись, он встретился взглядом с такими же голубыми глазами. Перед ним все еще стояла та женщина, длинная одежда окутывала ее тело, вот только лицо ее принадлежало другому. Она сжимала оружие, дуло наставлено прямо в сердце Славе. Оказывается, он сам загнал себя в ловушку. Слава улыбнулся ей, хотя в самом деле тому, кто ему казался. Подумал, это даже приятно видеть несбыточную мечту в свои последние мгновения. Так хорошо понимать, что не нужно было восстанавливать знакомые черты по памяти, ошибаясь, приукрашая. Каким, оказывается, милосердным мог быть человеческий разум. Он распахнул руки, словно приглашая в объятия. Чужие пальцы дрогнули и легли на курок. Время пришло. Как же сильно он устал. – В следующей жизни я точно выберу себя. Наворочу столько ошибок, буду любить и ненавидеть. И ни за что не отступлюсь от своего. Пошло все нахер!