О старых балконах

Миха голову свою, дурную лохматую, на согнутые колени укладывает, виском упирается, а сам хитро-хитро на Князя глядит. Мол, твой ход, Андрюха. Андрей видит, как в темноте поблескивают довольные карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, — вот любой девчонке на зависть, ей богу, — как Миха медленно смеживает покрасневшие веки и снова поднимает, не переставая буравить Князя взглядом. Да только перед ним не девчонка, вдруг отчетливо понимает Князь. Перед ним Миха. Самый настоящий, родной и любимый. Поломанный, по горло заебанный жизнью в неполные тридцать лет, но такой свой. Мысль бесконечно проста, однако со скоростью летящего поезда она врывается в сознание Князя: дробит черепную коробку и ввинчивается в прокуренный мозг горячим ножом в масло. Сердце гулко бьётся о ребра — вот так, очень хорошо и правильно. Совсем не больно. Андрей будто видит себя со стороны: вот его загорелое тело грузно от выпитого алкоголя заваливается вперёд, он неловко ставит потную ладонь на дощатый пол, и в кожу впивается катышки грязи, затем вторую, подтягивает себя с колен и подползает к Михе. Теперь они совсем близко, глаза в глаза, дышат одним, пропахшим горьким дымом дыханием. Где-то на перифирии звуки ночного города: мерное шуршание шин по сырому асфальту, одинокие гудки, растворяющиеся в глубокой ватной темноте, и грохот ночных электричек. С другой стороны — набирающая обороты тусовка. Пьяный хохот, вскрики девчонок, перестук бутылок. А на балконе они, застрявшие между двух миров, вне времени и пространства. Андрей задумчиво хмыкает своим мыслям, и когда только успел стать философом? Видать от Мишки заразился, когда из общей бутылки пиво хлебал. Миша же, устав от, замершего в нерешительности, Князя, не выдерживает и одним движением вжимается в сухие губы. Они не издают ни звука, ни стона, только мягко касаются друг друга и дышат. Андрей прикусывает мишкину нижнюю губу, толкается языком внутрь, аккуратно, без грубости, на пробу обводит сколотые зубы кончиком — сгладившиеся от времени, поэтому не острые — осмелев, усиливает напор и всасывает михин язык с влажным звуком. Получается беспорядочно и очень слюняво. Но ему так хорошо, так волнительно, словно тебе снова одиннадцать и ты показал лучший результат на стометровке в классе. Миха перехватывает инициативу, не все же Князю командовать? С силой стискивает князевскую голову, зарывается пожелтевшими пальцами в волосы, чешет короткими тупыми ногтями кожу головы. На секунду отстраняется, чтобы глотнуть спертого воздуха, и снова прижимается, теперь уже жадно, голодно, потому что можно, потому что дорвался, потому что осознает, что больше не оттолкнут и никогда не оставят. Ставит клеймо, разве что в рот не порыкивает. Моё, моё, моё. И Андрей понимает — вот это оно, когда ни есть, ни спать, высший класс, чемпионский разряд. Во всем теле очень хорошо и легко, а в голове приятно шумит от выпитого и голосов на фоне. И мишкина щека под губами теплая-теплая, а ещё колючая от щетины и пахнет табаком и почему-то хозяйственным мылом. Андрей смеётся, опьяненный этой летней ночью, этим пыльным балконом и этим мыльным Мишкой. Его смех рассыпается между ними, занимая пространство, и все растёт и растёт, заполняя каждую щель в полу, каждую ранку на коже. Миша подхватывает этот смех, делит на двоих. У Михи кровавая корка на губе и рассеченная бровь после очередной потасовки в питерских переулках, он довольным котом жмурится и поглядывает на Князя. И для Андрея он сейчас (да и всегда) самый красивый.