Туманы Салвора

— Эй, Дэвин? Ты меня слышишь? Дэвин вздрогнул и открыл глаза. Прямо перед ним, в неясном свете потушенной почти до минимума подсветки экрана телефона, на корточках сидел Генрик. Его туманно-голубые глаза казались огромными на бледном лице, утонувшем в тенях. Дэвин шумно выдохнул и опустил руки. — Ты, блять, ебанутый? — звук своего хриплого голоса показался ему чужим и далёким. Генрик приложил палец к губам. — Не шуми, пожалуйста. Выскажешь мне всё потом, когда выйдем отсюда… — Эй, Дэвин? Воздух вокруг уплотнился, тишина сделалась такой густой, что стало труднее дышать. Дэвину почудилось, что время дало сбой, замкнулось само на себе, и это Генрик зачем-то повторил свой вопрос, но, встретившись с ним взглядом, понял, что тот молчал. Голос словно прозвучал откуда-то из центра комнаты, но вместе с тем эхом отдавался в черепе. Монотонный, тихий, слишком ровный, чтобы быть реальным. Дэвин мотнул головой, не понимая, что происходит, и царапнул ногтями пыльный пол. Настороженно нахмурившись, Генрик всмотрелся в глаза одноклассника, а потом медленно, словно боясь всколыхнуть тяжёлый воздух, повернул голову, взглянул через плечо и остался сидеть в таком положении. Экран его телефона потух, и в пробивающемся сквозь грязные тряпки на окнах свете луны Дэвин не мог разглядеть его выражения лица. Ужас сковал его новой ледяной волной, он дышал поверхностно и редко, как умирающий. Однако между ним и неизвестным в центре комнаты был теперь Генрик, и это создавало странное, хрупкое чувство безопасности. Прошло ещё несколько бесконечных мгновений, и наконец Генрик с пугающей неторопливостью повернулся к Дэвину и сделал едва заметный кивок в сторону двери, из-за которой он пришёл. Лицо его застыло, словно маска, выражающая животный страх, смешанный с отчаянием. Осторожно, словно во сне, Генрик коснулся запястья Дэвина ледяными пальцами и сжал его. Потянул вверх, вставая на ноги. Дэвин поднялся следом, но тело будто не слушалось его, движения были заторможенными, мышцы — ватными. Он бросил взгляд в центр комнаты. Там было пусто. Разбросанные игрушки, мусор, обломки мебели — всё оставалось на своих местах, ни малейшего намека на чье-то присутствие. — Тут же никого нет, — одними губами произнес Дэвин, всё ещё охваченный странным оцепенением. Генрик слегка повернулся к нему, ровно настолько, чтобы Дэвин мог увидеть его лицо, и медленно покачал головой. Его глаза, чёрные из-за расширенных зрачков, были широко открыты, словно он боялся моргнуть и упустить из вида что-то жизненно важное. Не произнеся ни слова, он плавно потянул Дэвина за собой к полуоткрытой двери, и тот повиновался. Они шли медленно, словно пробираясь по пояс в темной густой воде, друг за другом обогнули диван, добрались до дверного проема, за которым в темноту уходил новый коридор. На секунду Генрик остановился, и Дэвин почувствовал, как дёрнулись сжатые на его запястье пальцы. Не ослабляя хватки, юноша первым протиснулся в дверь, стараясь не задеть ее, и потащил Дэвина следом. Они нырнули во тьму. Генрик снова включил телефон, но света экрана не хватало, чтобы осветить путь перед ними. Дэвин потянулся к фонарику, щелкнул два раза кнопкой — и узкий проход осветил красный свет. Стены, куски камней, Генрик — в этом свете всё казалось нарисованным чернилами на багровой бумаге. Коридор уходил вперёд прямой узкой кишкой. В стенах не было ни дверей, ни окон, только граффити прорезали облупившуюся краску, как причудливые шрамы. — Я знаю путь короче, — Дэвин в нерешительности замедлился, попытавшись вырвать запястье из руки Генрика. Тот снова прижал палец к губам и потащил его дальше, в темноту коридора. Дэвин попытался оглянуться и успел задержать взгляд всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы по спине прокатилась ледяная волна, а кожа на затылке встала дыбом. В оставшейся позади комнате что-то стояло. Красный луч фонаря упал на щель между дверью и косяком и, вместо того чтобы беспрепятственно уйти в пустоту, наткнулся на преграду — что-то плотное, неподвижное, застывшее прямо на пороге. Дыхание перехватило. Ужас, накапливавшийся всё это время, вырвался наружу, и Дэвин резко сорвался с места, сделал два быстрых, неуклюжих шага вперёд, надеясь, что Генрик поймет его и последует его примеру. Но вместо этого тот резко дёрнул Дэвина за руку и поднял на одноклассника умоляющий взгляд, беззвучно призывая остановиться, успокоиться и довериться ему. Дэвина лихорадило. Они двигались вперёд, слишком медленно и размеренно, будто во сне, где время растягивается, а пространство становится бесконечным. Под ногами шуршали редкие сухие листья, их звук был единственным, что нарушало вязкую тишину. Коридор, казалось, не имел конца. Генрик шёл немного впереди, его силуэт искажался в алом свете фонаря, и Дэвин видел, как плавно шевелится локон волос за его ухом. Генрик всё ещё держал его руку. Они шли, словно влюбленные в парке, шурша опавшими листьями, переступая упавшие на землю сухие ветки. Генрик молчал. С момента их встречи он не проронил ни слова, и Дэвин несколько раз порывался спросить, почему. Однако он чувствовал какое-то странное онемение во всем теле, словно прошёл уже много километров по глубокому снегу или вязкому песку. Ноги переставлялись с трудом, цеплялись за корни деревьев, и сил на то, чтобы выговорить хотя бы слово, не хватало. — Не шуми, когда выйдем отсюда, — услышал он голос, прозвучавший сзади, из подступающей темноты, и эхом отрикошетивший от сдавливающих их стен, преломляясь и перебивая сам себя. — Чего? — обратился он к Генрику, но не нашёл его глазами. Пространство скрутилось, заставляя потерять все привычные опоры и ориентиры. Шёл ли Генрик спереди или преследовал его сзади? В какую сторону двигался сам Дэвин? Он беспомощно повертел головой, но не смог ответить на свои вопросы. Только какая-то непреодолимая сила всё ещё тащила его вперёд, и у него не было сил сопротивляться ей. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, оставляли тонкие, жгучие царапины на шее, сухие листья крошились в глаза, кололи веки. Что-то навалилось сзади, словно ребёнок, уцепившийся за штанину и упавший на пол, не давая спастись от веселой игры. С каждым шагом идти становилось всё сложнее, но что-то тянуло вперёд, что-то держало Дэвина там, за плотно сплетенными ветвями кустарника, держало его руку и, если сосредоточиться, то можно было почувствовать тонкие пальцы, до боли крепко сомкнувшиеся на его запястье. Казалось, если Дэвин сдастся и упадет на пол, его просто разорвет на части. Его уже разрывало. Тянуло во все стороны, выворачивало, скручивало, разламывало пополам. Ноги подгибались, пальцы судорожно сжимали пустоту, кисть онемела, словно перестала существовать. Он не понимал, двигается ли вообще. Если двигается, то в каком направлении? Вверх, вниз, назад, вперёд — он выпал из привычных осей координат, тело кидало из стороны в сторону, как марионетку на невидимых нитях. Только остаточные импульсы и какие-то неведомые силы тащили его за собой, выворачивали конечности из суставов, превращая кости и мышцы в дрожащий жалкий клубок плоти. Мир превратился в трепещущий живой кокон из листьев, веток, рук, корней, кровеносных сосудов, сочленений и связок, и с каждым движением Дэвин всё сильнее запутывался в нём, увязал глубже, проваливался, теряя ощущение мира вокруг и самого себя. И тут — толчок. Холод резанул по лицу, как осколок льда, вырвав его из липкого кошмара. И в следующую секунду Дэвин почувствовал боль от падения. Удар вышиб из лёгких кислород, заставив широко открыть рот и хватать им воздух, как выброшенная на берег рыба. Чьи-то руки перевернули Дэвина на спину, и его глаза увидели далеко впереди звёздное небо и острые макушки сосен. А через секунду их заслонило призрачно-белое лицо, обрамленное копной непослушных волос. — Прости! Ты дышишь? — услышал Дэвин голос Генрика, доносившийся словно издалека, и попытался кивнуть. Лицо исчезло. Дэвин остался лежать на спине, жадно глотая воздух и глядя на начинающие меркнуть звёзды. Кожа остывала, и он слабо ощущал, как роса проникает сквозь ткань одежды и сырость заставляет кожу покрываться мурашками. Когда холод стал нестерпимым, он попытался сесть, но мышцы затекли и отказывались слушаться. Он пошатнулся, заваливаясь на бок. Тут его подхватил Генрик, помог принять сидячее положение, пару раз провёл рукой по спине, словно проверяя, что одноклассник действительно пришёл в себя. — Ты как? — он снова обеспокоенно заглянул Дэвину в лицо. Дэвин попытался что-то сказать, но горло сжалось, пересохло, и вместо слов из него вырвался хриплый кашель. Он согнулся пополам, живот неприятно скрутило, тошнота подступила к горлу, но ничего, кроме горячей слюны, выплюнуть не удалось. Генрик не торопил его, просто сидел рядом, терпеливо выжидая, пока Дэвин восстановит дыхание. — Что… — с трудом выдавил наконец из себя Дэвин, — что там было? — Если захочешь, я тебе расскажу, но потом, — только сейчас он заметил, что голос Генрика тоже дрожал и звучал хрипло, словно тот давно не разговаривал или, наоборот, слишком долго кричал. — Сейчас тебе надо пойти домой и поспать, и всё будет хорошо. — А ты?.. — И я, — кивнул Генрик. — Только помогу тебе дойти до дома. На, вытри. Он вытащил из кармана куртки упаковку салфеток, достал одну и протянул Дэвину. Тот непонимающе повертел её в руках. — Ты что, не чувствуешь? — Генрик внимательно вгляделся в его лицо, затем аккуратно забрал салфетку обратно. — Ты бровь разбил и губу, когда падал. Давай. Он осторожно приложил самодельный компресс к лицу Дэвина, и тот только теперь ощутил жгучую, приводящую его в сознание боль. Поморщившись, он перехватил салфетку и сам сильнее прижал её к разбитой коже. Оглянулся через плечо. Они сидели недалеко у стены здания, на щебёнке и пробивающейся сквозь неё жухлой траве. Позади, на уровне первого этажа, чернел провал окна с кривыми осколками выбитого стекла, кое-где торчащими из рамы. Дэвин потрогал лицо, сдёрнул со лба оставивший на нем отпечаток фонарик, разбившийся о камни. Ощупал руки, ноги. Всё ужасно болело, как после целой недели, проведенной в спортзале, но вроде как кости остались целыми. Они поднялись, опираясь друг на друга, и медленно двинулись прочь от мертвого дома. С каждым шагом в тело Дэвина возвращались силы, как физические, так и моральные. Голова прояснялась, сознание постепенно включалось, мысли, до этого вязкие и спутанные, приходили в движение. Мозг заработал в привычном режиме — начал собирать воедино осколки произошедшего, обдумывать факты, искать объяснения, оправдания, причины. Мысли закрутились водоворотом, доводя любую идею до абсурда. Дэвин выпрямился и оттолкнул Генрика от себя. — Я не инвалид, сам дойду, — неожиданно для самого себя резко бросил он. Напряжение этой ночи чёрной массой ворочалось в черепной коробке. — Точно? — Генрик остановился в паре шагов от него, напряжённо всматриваясь в его лицо. — Я же сказал, отвали от меня, — Дэвин скомкал салфетку, раздражённо сжал её в кулаке, а потом кинул под ноги. Мозг требовал срочно найти виноватого в пережитом ужасе. — Хорошо. Поспи, станет намного лучше, — Генрик слабо улыбнулся уголками губ, продолжая устало смотреть Дэвину прямо в глаза. — Да пошёл ты со своей заботой, — вскипел Дэвин, развернулся и, не оборачиваясь, нетвёрдой походкой зашагал в сторону дома. Он медленно поднялся по лестнице, цепляясь за перила и считая ступени в попытке отвлечься от гудящей боли в мышцах. Осторожно, почти беззвучно отпер замок и проскользнул внутрь, стараясь не выдать своё возвращение ни единым звуком. Ноги не слушались, в теле не осталось сил, и, добравшись до кровати, он просто рухнул на неё, даже не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений. Уже рассвело, когда дверь в его комнату тихо приоткрылась, и на пороге показалась мать. Она встревоженно посмотрела на лежащего поверх одеяла Дэвина, подошла к нему, заглянула в лицо, испачканное запекшейся кровью, в смятении огляделась по сторонам, заламывая руки, но прикасаться к нему не стала. Дэвин очнулся после полудня, когда солнце стояло в зените, заливая комнату бледно-золотым светом. Школу он, конечно, уже проспал. Тело ныло, словно его всю ночь избивали ногами, но в голове — на удивление — была кристальная ясность. У кровати, на письменном столе, он заметил стакан воды и накрытую кухонным полотенцем тарелку с завтраком. Значит, мать заходила. Пока он спал. Без спроса. Цокнув языком, Дэвин кое-как поднялся, стянул с себя влажную одежду, переоделся в чистое. Подушку перевернул кровавыми следами вниз, словно этот жест мог стереть из памяти всё, что случилось ночью. Ощупал лицо: на подбородке, под носом и на брови засохли кровавые корочки. Ладони и колени тоже ободраны, на ноге начинает багроветь синяк. Отлично погулял, ничего не скажешь. Меланхолично жуя пресные бутерброды, Дэвин попытался восстановить в памяти события прошлой ночи. Что-то случилось. Что-то пошло не так. Он бродил по заброшенному зданию, сам себя накрутил и напугал настолько, что забился за старый диван, как крыса, а потом… Потом пришёл Генрик и начался какой-то наркотрип. Дэвин на автомате дожевал бутерброд, но вкус его показался каким-то картонным. А если всё это было подстроено? Может, это и был план, совместный план Сталлана, Китона и Генрика: заманить его в полуразрушенный детский сад, напугать, что-то ему вколоть, или подмешать, или… Может, они напустили в комнату какого-то газа, который изменяет сознание? Точно, в коридор! Там ведь не было ни дверей, ни окон, газ мог бы спокойно оставаться там и не выветриваться! Звучит как бред, конечно, но ведь должно же у этого всего быть какое-то объяснение. Может, Дэвину вообще всё это приснилось, и он в полусне выскочил из окна и проснулся? Но Генрик, вроде как, тоже там был, да? — Бред какой-то, — пробормотал Дэвин, потирая лоб и отгоняя липкие мысли. Нужно было поговорить с Генриком, но почему-то он был уверен, что тот не внесёт никакой ясности и, скорее всего, сделает ситуацию ещё более странной. Целый день Дэвин провёл в постели. Тело ломило, саднили ушибы, настроения выходить из квартиры не было. Он бездумно пролистывал ленту на телефоне, слушал отрывки чужих разговоров за стеной, смотрел, как медленно ползёт солнце по небу за окном, но ничто не отвлекало его от разрозненных воспоминаний прошлой ночи. Когда в прихожей раздался щелчок замка, а вслед за ним — шорох маминого пальто, было уже темно. Через несколько минут в дверь Дэвина постучали. Он с усилием сел, потянулся и лениво пригласил её войти. Женщина приоткрыла дверь, заглянула в комнату, сделала осторожный шаг вперёд, но не подошла ближе, словно не была уверена, можно ли. — Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила она. — Вполне хорошо. — Что случилось? — Подрался с одним пацаном, — заранее придуманный ответ сорвался с губ легко и непринуждённо. — Ничего не сломал? Дай посмотрю, я же врач, — она сделала робкий шаг ближе, но в голосе не было требовательности, только усталое беспокойство. — Всё в порядке, точно! — Дэвин инстинктивно отклонился назад, демонстративно поднял руки, покрутил кистями, будто проверяя их на подвижность, затем пошевелил ногами. — Вот, видишь? Она изучающе посмотрела на него, но кивнула, видимо, решив не настаивать. — А что с тем, с кем ты подрался? — спросила она после короткой паузы, и что-то в её тоне заставило Дэвина резко напрячься. Тревога в её голосе раздражала его до скрежета зубов. Конечно, она больше переживает за какого-то гипотетического мудака, который его избил, чем за собственного сына. — Может, тебе его адрес сказать? — он склонил голову набок, в голосе зазвенела злая насмешка. — Сходи, узнай, как он там, бедняжка. Мать ничего не ответила, только плотно сжала губы. — Можешь, пожалуйста, постараться обходиться без драк? — её голос звучал ровно, но за ним угадывалась всё та же усталость. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Дэвин усмехнулся. — Наверное, тебе было бы проще, если бы я сдох. Тогда и проблем бы не было. Он сказал это медленно, отчётливо, намеренно пытаясь вложить в слова всю свою боль, всю ненависть, накопившуюся за долгие годы. Мать глубоко вдохнула и выдохнула, опустив взгляд в пол. — Как же я устала от тебя, — сказала она негромко, но настолько искренне, что Дэвин почувствовал себя так, будто в него вонзили нож. Она развернулась и направилась к двери. — Кстати, — она задержалась в проёме, полуобернувшись. — Мне предложили график с ночными сменами. Просто чтобы ты знал, почему меня иногда не будет дома. Она не ждала ответа. Прежде чем он успел что-то сказать, дверь за ней закрылась. Наутро Дэвин, кое-как причесавшись и залепив пол-лица пластырями, направился в школу. На улице моросил мелкий дождь, капли срывались с прядей волос и стекали за воротник. Он зашёл в класс сразу после звонка, стряхивая влагу с рукавов, и тут же почувствовал, как на него обратились несколько пар глаз. Сталлан и Китон, устроившиеся за соседними столами, не то хрюкнули, не то фыркнули, недобро сверкнув глазами. Джулинн, отложив телефон, внимательно следила за ним исподлобья. И Генрик, широко раскрыв глаза и вытянув шею, выглядел как встревоженный зверек, унюхавший опасность. Дэвин быстро опустил взгляд и сел за парту. Урок тянулся мучительно медленно. Парень почти не слушал учителя, краем глаза следя за тем, что происходит в классе. В какой-то момент повернул голову и столкнулся со взглядом серых глаз — Генрик смотрел на него в упор, не моргая, будто пытался прочитать мысли. Идеи в голове шевелились, складывались в план. — Мадам Йорф, можно выйти в туалет? — рука Дэвина, покрытая подсохшими коричневыми корками, взметнулась вверх. Конечно, ему можно. Вставая, он снова взглянул на Генрика и глазами указал ему на дверь. Одноклассник едва заметно кивнул в ответ и поднял палец вверх, словно говоря: «Подожду немного и выйду следом». Дэвин вышел в коридор и прислонился плечом к стене, глядя на закрытую дверь класса. Несколько секунд — и вот она снова открылась. Но это был не Генрик. Вместо него из проема выплыли тучные фигуры Сталлана и Китона. Ухмыляясь, они подошли к Дэвину, встав с двух сторон, словно хищники, загоняющие добычу. — Как прошла та ночь, сопляк? — поинтересовался Сталлан низким, почти ласковым голосом. — А твоя мамка тебе не рассказала? — без тени улыбки ответил Дэвин. Сталлан наклонился ближе, запах его дешевого одеколона и несвежего дыхания ударил в нос. — Ты, сука, по очень тонкому льду ходишь, — процедил он, заслоняя собой мутный свет потолочных ламп. — Мы, знаешь ли, тоже шутить любим… — А вот морозить жопы в четыре утра у заброшенных детсадов не любим, — сипло добавил Китон, усмехнувшись. — Так морозили бы их где-то ещё, я-то тут при чем? — Дэвин выпрямился и посмотрел Китону прямо в глаза. Тот таращился на него в упор, не моргая. — При том, что ты, падла, обещал пройти испытание, а мы должны были проверить, какого цвета твои штанишки после веселой ночки, — Сталлан чуть подался вперёд, и его туша вдавила Дэвина в стену. — В следующий раз приходите в спальню к своей мамке, мои штанишки будут лежать там, — с издевкой отозвался Дэвин. Шутка про мамку второй раз за минуту? Слабовато, слабовато. Сталлан схватил его за воротник и рывком притянул к себе. — Слышь, шутник патлатый, — прошипел он, сжимая ткань так, что она затрещала. — Ещё раз отнесешься к нам без уважения — я тебе всю дурь из башки выбью. Дэвин тихо рассмеялся. Слишком уж комично звучала эта угроза изо рта прыщавого урода, пытающегося разыграть сцену из «Крестного отца». — Ты чего хихикаешь, щенок? Сталлан тряхнул его так, что голова отлетела назад и затылок ударился о стену. Этот случайный удар сработал как спусковой крючок. В глазах моментально потемнело от ярости, мозг стал кристально чистым и свободным от посторонних мыслей. Прорычав «ах ты сука», Дэвин резко выбросил вперёд сжатый кулак. Удар пришёлся снизу по челюсти Сталлана. Тот молча отступил назад на два шага, выпустив воротник из рук и прижав ладонь к лицу. В ту же секунду Дэвин почувствовал резкий удар в бедро, ноги подкосились, коридор завалился набок, и голова снова, будто колокол, стукнулась обо что-то твёрдое, загудев изнутри. Дэвин попытался встать, но на него посыпались удары. Он брыкался, закрывая лицо руками, и, кажется, пяткой попал по чему-то мягкому — в ответ раздался визг. Потом в коридоре вспыхнули голоса, много голосов, мелькнула тень, кто-то грубо оттолкнул одного из братьев, и удары прекратились. Дэвин лежал, свернувшись калачиком, и тяжело дышал, не открывая глаз. В голове пульсировала боль, тело, не успевшее набраться сил после ночи в заброшке, казалось чужим, будто мышцы разом атрофировались. Кто-то поднял его за подмышки, чужие пальцы больно сжались на ушибленных местах. Кто-то попытался осмотреть лицо, и Дэвин зашипел, когда резкая боль полоснула по брови — засохшая рана снова открылась, и глаз ужасно жгло от попавшей в него крови. — Срочно в больницу его, — сквозь гул в ушах пробился стальной голос мадам Йорф. Кто-то — кажется, школьный завхоз — подхватил его, вытащил из коридора, помог добраться до машины. Дэвин почти не сопротивлялся, тело казалось чужим, ватным, как после изматывающей лихорадки. На заднем сиденье было бы даже удобно, если бы машина не подпрыгивала на камнях и не проваливалась в ямы на разбитой дороге. Голова пульсировала болью, мысли шевелились лениво, неповоротливо, как черви в рыхлой земле. Мысли о том, как он хочет отомстить этим сраным братьям, о том, что он слабак, который рухнул на пол после первого же удара, о том, как все видели его, свернувшегося калачиком в позе эмбриона. Какой позор. Какое унижение. Как же всё болит. Как болит голова. Настолько, что не хватает сил открыть глаза. Машина резко затормозила. Дверь хлопнула, кто-то снова подхватил его за подмышки, закинул одну руку себе на плечо и потащил вперёд, сквозь ставший сильнее дождь. Дэвин заставил себя приоткрыть слипшиеся от крови ресницы. Сквозь влажное марево он разглядел здание больницы — новое, бело-оранжевое, странно инородное в этой окружающей серости. Будто корабль пришельцев приземлился на непригодную для жизни планету. Яркий свет флуоресцентных ламп в холле резанул по глазам, и он снова зажмурился. Запах антисептика заполнил нос и горло. Вокруг хлопали двери, редкие, но резкие голоса врачей отдавались болезненным эхом в затылке. Снаружи ливень стучал по стеклам, капли стекали по ним как слёзы. — Дэвин? Женский голос прозвучал неожиданно мягко. — Дорогой мой, вот уж не думала, что мы снова увидимся при таких обстоятельствах. Дэвин медленно приоткрыл один глаз. Перед ним, наклонившись, стояла Элери Форн, мать Джулинн. Он попытался улыбнуться. — Мне сказали, ты попал в драку? — женщина выпрямилась, и он заметил в её руке какие-то бумаги, которые она спешно заполняла. — Ну ладно, пойдем, нужно тебя осмотреть. Идти можешь? Кое-как доковыляв до кабинета, Дэвин сел на кушетку и безропотно дал Элери протереть его лицо от засохшей крови. Дальше началась стандартная медицинская рутина: она заставила его раздеться до пояса, измерила давление, пульс, даже температуру, послушала сердце и лёгкие, водила перед глазами фонариком, который, казалось, впивался в мозг своим лучом. Потом начались вопросы. Куда били? Чем били? Что болит? Есть ли хронические болезни? Есть ли аллергии? Дэвин отвечал машинально, короткими фразами, не открывая глаз. Свет причинял физическую боль, даже проходя сквозь веки. Когда допрос закончился, ему сделали укол, дали какие-то таблетки и повели в кабинет рентгена. На выходе из полутемной комнаты он столкнулся с мистером Форном. — Привет, герой, — тот добродушно усмехнулся. — Полежи пока, а мы подождем результаты. В палате было тихо, свет не бил по глазам, а жесткая больничная койка показалась Дэвину райским ложем. Он положил свою раскалывающуюся надвое голову на тонкую подушку, закрыл глаза и слушал, как потоки воды стекают по окнам и как в небе гуляет гром. Кажется, он задремал, потому что из приятной неги его вырвали приближающиеся к кабинету голоса. Он не сразу разобрал, кто говорил, но через несколько секунд уловил знакомые интонации — мистер Форн и… мама? В ушах гудело, слов было не разобрать. Юноша отвернулся к стене и снова зажмурился. Только бы не трогали. Хоть пару часов. Дверь отворилась, тихие неуверенные шаги замерли у кровати. Мать молча стояла рядом, наблюдая за тем, как поднимается и опускается грудная клетка Дэвина. Через какое-то время он уловил шуршание одежды: женщина присела на стул. Он чувствовал её взгляд спиной, тяжёлый, задумчивый, и знал, что расслабиться и уж тем более заснуть теперь не получится. Кряхтя, как старик, Дэвин перевернулся на другой бок и встретился с матерью глазами. — Привет, — она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Дэвин заметил мокрые кончики волос, спадавшие на плечи, мокрые рукава старого свитера. Она что, прибежала сюда под дождем? — Привет, — прохрипел он в ответ. — Что там с рентгеном? — Всё в порядке. Сотрясения нет, только сильный ушиб. Рёбра целы, но у тебя множественные гематомы, повреждения мягких тканей, так что придётся отлежаться… — она говорила, не глядя на сына. — Если готов, можем идти домой. — А можно остаться тут? — с надеждой в голосе проговорил Дэвин, поворачиваясь на спину. Женщина устало прикрыла глаза и стиснула пальцами сумку. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? — в её голосе послышались слёзы. — У нас нет страховки, тебе и так пришлось провести столько осмотров, сделать рентген, положить тебя в стационар… Руководство, конечно, пойдет мне навстречу, но нам нужно будет оплатить всё. Мне нужно будет оплатить всё, ты понимаешь? Дэвин с удивлением посмотрел на мать. Она закрыла глаза дрожащей рукой, сгорбилась, словно пытаясь стать меньше и вовсе исчезнуть. — Но это не я начал драку… — попытался оправдаться он, хотя сам понимал, что это уже неважно. — Я же просила, просила не ввязываться в неприятности, быть осторожным, — женщина пыталась сдержать слёзы и говорила в пустоту, словно Дэвина не было рядом. — Мне теперь нужно будет работать сверхурочно, брать больше смен… — Мам, прости, я… — начал Дэвин и осекся. Он не знал, что сказать. Голова пульсировала, в носу запахло кровью. Старые привычные мысли — «она сама в этом виновата, она заслужила» — вдруг утратили убедительность. Всё заполнила жгучая, жаркая жалость к этой сгорбленной плачущей женщине, которая по его вине вынуждена страдать больше, чем она и так выдерживает каждый день. Он привстал на локте, поморщившись, и неуверенно похлопал мать по плечу. Жест вышел нелепым, но другого он придумать не смог. Она вздрогнула, будто обожглась, и посмотрела на него мокрыми глазами. Дэвин тоже смутился и одёрнул руку. — О, Дэвин, тебе лучше? — дверь отворилась, впуская в комнату Элери Форн. — Адалин, я принесла заключение, — обратилась она к матери и на секунду замешкалась, увидев её заплаканные глаза. — Всё можно купить в местной аптеке. И могу вас выписывать, заглянешь на ресепшен? Дэвин наблюдал, как мать быстро размазала слёзы по щекам и, стараясь взять себя в руки, натянуто улыбнулась. Даже не взглянув на него, она развернулась и торопливо вышла из комнаты, а он, провожая её взглядом, заметил, что ее джинсы ниже колен промокли насквозь. — Расстраиваешь маму, — укоризненно покачала головой миссис Форн, снова обращая внимание на Дэвина. — Тебе лучше? Обезболивающее должно было подействовать. — Лучше, — кивнул Дэвин. На самом деле, лучше не было, но сейчас ему хотелось только одного — уйти отсюда и запереться в своей комнате, подальше от больничного света, мокрой одежды матери и разговоров, от которых внутри всё сжималось. — Вот и славно. Твоя мама сейчас заполнит документы, и вы можете идти, — продолжила женщина, пока Дэвин медленно сползал с кушетки, ощущая, как натруженные мышцы протестующе ноют при каждом движении. — Тебе положен постельный режим! Мечта всех подростков: неделя без школы. Кстати, если станет скучно, заходи к нам на ужин, мы давно вас ждем, а Джу всё спрашивает о тебе… — Хорошо, я зайду как-нибудь, — кивнул он, просто чтобы поскорее прекратить этот разговор. — Заходи обязательно, в любой день к восьми вечера, — не унималась Элери. — Мы всегда ужинаем ровно в восемь, после работы. Только не забудь, мы будем очень рады! Дэвин выполз из кабинета, еле переставляя ноги. Голова наливалась свинцом и тянула вниз, каждый шаг давался с трудом. У ресепшена он заметил мать — она тихо разговаривала с молодым администратором, а тот понимающе качал головой, хмурясь. Когда взгляд женщины случайно наткнулся на Дэвина, она кивнула мужчине за стойкой и двинулась к сыну. — Готов? Пойдем, — пробормотала она, расправляя маленький зонт, на котором всё ещё блестели редкие капли дождя. Дэвин тоскливо посмотрел на улицу. По стеклянным дверям стекали тонкие струи воды. Гроза уползла за лесистые склоны, уступив место тихому, затяжному осеннему дождю. — Пойдем, — глухо ответил он. Они вышли из больницы, и мать раскрыла зонт. Прижавшись друг к другу, они нырнули в сырую мглу, и густеющий сумрак скоро поглотил их маленькие фигурки.