Туманы Салвора

Дэвин открыл глаза, потёр лицо ладонями и машинально потянулся к телефону. Никаких оповещений. Ещё бы, а чего можно ожидать, когда самостоятельно скрываешь дату своего рождения из всех соцсетей в надежде, что кто-то будет хранить такую бесполезную информацию у себя в памяти? День сегодня предстоял важный, но вовсе не потому, что Дэвин планировал отпраздновать своё совершеннолетие. Напротив, этот факт он намеревался сохранить в тайне и не тревожить им никого, даже Генрика. Тем более Генрика. Ему сейчас было абсолютно не до этого. Дэвину хотелось отвлечься от этой бестолковой даты и неуместного в сложившихся обстоятельствах праздника, поэтому он без раздумий согласился выбрать этот день для спланированной им с «бандой сопротивления» операции. Что может быть более увлекательным, чем кража информации о невинно осужденном жителе города из архивов больницы? Лучший аттракцион для дня рождения. Пока он, лежа в постели, размышлял о предстоящем дне, экран телефона мигнул, оповещая о новом сообщении. Дэвин разблокировал девайс и открыл трещащий по швам от каждодневных переписок чат. «Вижу, что ты заходил в сеть. Доброе утро» и смайлик-сердечко. Дэвин сам не заметил, как губы растянулись в глупую, детскую улыбку. Он быстро застучал пальцами по клавиатуре, набирая ответ. С каждым днем эти переписки значили для Дэвина всё больше. Он ловил себя на том, что часто перечитывает одно и то же полученное от Генрика сообщение по нескольку раз, пытаясь представить себе, с каким выражением лица он произнес бы эти слова, где бы расставил ударения, каким бы был взгляд его серо-голубых глаз. Когда этого становилось мало, они созванивались, выбирая время, чтобы родители и сестра не помешали их беседе. Генрик с радостью делился с одноклассником разными бытовыми мелочами его вынужденно затворнической жизни: рассказывал о том, какое блюдо он приготовил на завтрак, какую книгу читает, как ведут себя члены его семьи; пускался в пространные размышления о происходящем в Салворе, и иногда и вовсе вовлекал Дэвина в дебаты об отвлеченных философских проблемах. Дэвин зачастую просто слушал, поддакивая и вставляя короткие замечания. Ему нравилось слышать голос Генрика, мягкий и слегка хриплый, и по интонации понимать, что он улыбается или хмурится, представлять себе тонкие морщинки в уголках его глаз, когда тот тихо смеется. И с каждым днем всё становилось только хуже. Или лучше. Сложно было решить. Мысли о Генрике превращались в полотно, на фоне которого текла вся его серая, как туман за окном, жизнь. Даже во время мастурбации, которая помогала хотя бы на время забыться и сбросить напряжение от прожитых дней, Дэвин больше не брал в руки телефон, а погружался в свои фантазии, в которых его собственные пальцы превращались в тонкие прохладные пальцы Генрика. Или не пальцы. От мыслей о том, что Генрик мог бы ласкать его ртом, Дэвин кончал практически моментально, и на него сразу же наваливалась горячая волна стыда, словно он в реальности сделал что-то грязное с человеком, к которому испытывал такие глубокие сильные чувства. Иногда Дэвин сам пугался этих чувств: они казались ему чересчур сильными, громкими, тяжелыми. Он боялся, что Генрик не поймет их, смутится, оттолкнет его, как отталкивают собаку, в исступлении кидающуюся на хозяина, вернувшегося домой после долгой поездки. И Дэвин закрывал их поглубже внутри себя, здоровался сдержанно, отвечал на сообщения коротко и по делу, позволяя себе лишь иногда добавить смайлик в конце предложения или выразить словами то, чего не мог выразить физически. Но Генрик не смущался и не отталкивал. Напротив, иногда он словно бы поощрял Дэвина быть честнее с ним и с самим собой, мягкими прямыми высказываниями освобождая место для выражения настоящих чувств. И Дэвин с благодарностью пользовался этим, аккуратно выбирая из бурлящего котла внутри себя эмоции, которые, как ему казалось, не страшно будет обнажить. Если бы Дэвин обращал внимание на самого себя в процессе их виртуальных разговоров, то почувствовал бы, что сердце начинает биться чаще, а скулы сводит от улыбки. Однако, особенно после того, как разговор заканчивался, и телефон откладывался в сторону, Дэвин отчетливо понимал, что его чувства к Генрику уже не исчезнут. Не станут меньше. Теперь они стали частью его самого, как дыхание и сердцебиение, от них внутри становилось тесно. Это тёплая тяжесть в груди заставляла вставать по утрам, завязывать волосы, есть, одеваться и выходить из сырой темной квартиры — жить жизнь. А жизнь эту освещали только новые сообщения в чате или загорающееся на экране имя во время звонка. «Сегодня тот самый день?» — снова возникло на экране облачко сообщения. Они заранее обсудили с Генриком план вдоль и поперек. Собственно, именно Генрик являлся автором алгоритма, по которому сегодня предстоит действовать Дэвину и ещё нескольким вовлеченным в происходящее людям. Настоящий мозг операции. Дэвин гордился его способностью так ясно мыслить, его умом и проницательностью. И чувствовал странное удовольствие быть избранным претворять планы Генрика в жизнь. Дэвин принялся набирать ответное сообщение, и внезапно его уверенность в том, что информацию о дне рождения стоит до последнего хранить в тайне, куда-то улетучилась. Не получить ни одного поздравления в день своего совершеннолетия оказалось невероятно грустным. Очень, безумно сильно захотелось услышать хорошие пожелания от Генрика, сказанные его чудесным, обволакивающим голосом. Дэвин думал несколько минут, писал и стирал написанное, и наконец отправил текст: «Да, сегодня нужно не облажаться. А то будет символично, испортить самому себе праздник». Ответ пришёл через несколько секунд: «Какой праздник?» «Ну, у меня сегодня др», — скривившись, как от зубной боли, написал Дэвин и уставился в экран. Собеседник сначала долго что-то печатал, а потом внезапно вышел из сети. Парень поплелся на кухню готовить завтрак, положив телефон рядом так, чтобы можно было быстро заметить оповещение. Но экран оставался тёмным. Дэвин уже много раз внутренне обругал себя за решение-таки рассказать о дне рождения. Бутерброды казались почти безвкусными. Он машинально жевал их, поглядывая на безжизненный девайс, когда экран наконец загорелся, оповещая о входящем звонке от Генрика. Бросив надкусанный кусок хлеба на тарелку, Дэвин тут же прижал телефон к уху. — Слушай, — послышался в динамике раздраженный ледяной голос, — я даже не знаю, злиться на тебя или поздравить. Надо бы поздравить, но пока получается только злиться. Почему ты не сказал мне раньше? — Да я… не хотел тебя волновать, — виновато пробормотал Дэвин, втягивая голову в плечи. — И вместо этого решил лишить нас обоих праздника? — Генрик перешёл в наступление. — Лишить меня возможности поздравить человека, который мне не безразличен? Заранее продумать тебе подарок, подготовиться, почувствовать себя нужным? — Ты и так нужный, без всяких подарков, — мягко проговорил Дэвин, пытаясь сдержать улыбку. Хоть Генрик и звучал рассерженно, слова, произносимые им, были полны нескрываемой теплоты. На несколько секунд в трубке воцарилась тишина. Наконец Дэвин услышал глубокий горестный вздох. — Ладно, у отца сегодня какой-то рабочий выезд, он должен задержаться до поздней ночи. Попрошу маму с Сабелль напроситься куда-нибудь к друзьям на ужин. Сразу после своей операции в больнице приходи. Как в тот раз, с соседней улицы, понял? Дэвин почувствовал, как сердце в груди сделало кульбит. — А можно? Это безопасно? — осторожно спросил он, боясь, что Генрик может отказаться от только что озвученной идеи. — Да похер, безопасно или нет, — фыркнул тот в трубку. — Постарайся, чтобы тебя никто не видел, не выходи на свет. Ну, ты сам знаешь. — Ты — чудо, — выдохнул в трубку Дэвин. Мысль о том, что свой день рождения он проведет рядом с Генриком, словно разбудила в нём новые силы. — Скажи спасибо, что твой парень такой отходчивый, — усмехнулся Генрик, всё ещё стараясь, чтобы его голос звучал раздражённо. — Ладно, поздравлю тебя вечером, а пока — готовься к вылазке в больницу. Пообещай, что всё пройдет хорошо. — Обещаю! — кивнул Дэвин, отправляя в рот последний кусок бутерброда. — До вечера! Лишь спустя несколько минут после того, как разговор закончился, до него дошёл смысл одной из сказанных фраз. Впервые Генрик назвал себя его парнем. Дэвин даже замер у раковины с тарелкой в руке, пораженный этим осознанием. Приятно было дать название чувствам, связи, принадлежности одного другому. Они ещё никогда не говорили обо всем этом напрямую, не вешали ярлыки на то, что происходит между ними. Дэвину казалось, что признания, словно цепи, лишат их некой свободы, надавят на плечи обязательствами, заставят играть новую роль. Но теперь, услышав простое, сказанное мимоходом словосочетание, он чувствовал только спокойствие и уверенность в том, что всё идёт так, как должно быть. Даже если это цепи, то быть в них чертовски приятно. До наступления темноты Дэвин бродил по квартире, проговаривая в голове продуманный до мелочей план, сверяясь с информацией в нескольких чатах. Ториан был на связи и короткими, односложными сообщениями докладывал об обстановке в больнице. Пока всё шло, как и задумано. Мистер Форн весь день был на дежурстве, новых пациентов, способных его отвлечь, не поступало. Элери Форн сегодня выходная. Всё складывалось как нельзя лучше. Наконец, в сгущающихся сумерках, Дэвин выскользнул из подъезда и, плотно застегнув куртку и накинув капюшон толстовки на голову, направился к больнице. Тяжелое ноябрьское небо низко нависло над крышами домов, воздух ледяными потоками обжигал лёгкие. Осенние шумные дожди уступили место колкому инею, сковывавшему землю каждое утро и не тающему в течение короткого серого дня. Салвор тихо замер между горными склонами, точно огромный, впавший в спячку зверь. Здание больницы, как всегда, выглядело инородным наростом из будущего, возникшего в этой богами забытой глуши. Дэвин привычным движением толкнул стеклянные двери и вошёл в ярко освещенный холл. Ториан наградил его безразлично-вежливым взглядом из-за стойки регистрации. — Добрый вечер, — сдержанно поздоровался мужчина, когда Дэвин подошёл ближе. — Вы, как всегда, к Адалин Райдо? — Да, — Дэвин облокотился на стойку и дождался, пока администратор что-то проверит в компьютере. Наконец Ториан коротко кивнул и поднял на него глаза. Дэвин не видел, что конкретно отображалось на повернутом к мужчине дисплее, но был уверен, что тот проверил камеры слежения. — Можете пройти к ней, всё в порядке, — администратор снова вежливо улыбнулся и отвернулся к компьютеру, давая понять, что разговор окончен. Дэвин направился по знакомому, пахнущему антисептиком коридору, краем глаза отмечая выпуклые пузырьки камер на потолке. Вряд ли кто-то станет потом проверять эти записи, но Генрик на всякий случай советовал начать свой спектакль пораньше, чтобы всё выглядело максимально правдоподобно. Дэвин замедлил шаг и согнулся, оперевшись на стену рукой. Поднес вторую руку к лицу, сжал пальцы в кулак и снова распрямил. Ладонь начала слегка подрагивать. Тяжело хватая ртом воздух и опираясь на стену, Дэвин побрел дальше по коридору, пока наконец не остановился у двери в кабинет главного врача. Осторожно постучал, прислушиваясь к шороху и звуку шагов в комнате. Сорен Форн распахнул дверь, напряженно сдвинув брови, но тут же подхватил покачивающегося на дрожащих ногах гостя за плечи. — Дэвин? Мальчик мой, что с тобой? — он буквально втащил его в свой кабинет, пытаясь заглянуть в лицо. — Мне кажется… — слабым голосом откликнулся Дэвин, — …что я сейчас в обморок упаду. Захлопнув за собой дверь, Сорен быстро усадил парня в кресло и резким движением подвинул к нему журнальный столик. — Вот, положи ноги сюда, — мужчина тут же схватил его за запястье и затих, измеряя пульс. — Что-то случилось? — Нет, просто внезапно голова закружилась, и в глазах потемнело, — тихо откликнулся Дэвин, наблюдая за врачом из-под полузакрытых век, не забывая тяжело дышать. — Как давно ты ел? Ты принимал какие-то лекарства? — мистер Форн поднял на него глаза, отпуская безвольно повисшую руку. Дэвин покачал головой. — Я немного позавтракал… — пробормотал он, мелко дрожащими пальцами касаясь лба. — Тебе нужно питаться нормально! — сокрушенно покачал Сорен головой, вставая. — Если чувствуешь такую слабость, значит, твоему организму не хватает топлива. Он подошёл к своему столу и выдвинул один из узких ящиков. Через несколько мгновений перед лицом Дэвина замаячила шоколадная конфета. — Съешь хотя бы это, — улыбнулся Сорен. — Сахар стабилизирует уровень глюкозы. — Спасибо… — Дэвин взял конфету из рук врача и снова страдальчески прикрыл глаза. — Меня что-то морозит… — Это пройдет, — мистер Форн снова отошёл на него и вернулся со стаканом воды. — Сними куртку, дышать будет легче. Я сейчас принесу тонометр. Кстати, как придешь в себя — расскажу тебе потрясающую новость… Внезапно они оба услышали стук в дверь. Из коридора донёсся взволнованный голос администратора: — Мистер Форн, можно вас? — Посиди здесь, — вздохнул мужчина, распрямляясь и направившись к двери. Дэвин сидел спиной к выходу, но мог прекрасно слышать каждое сказанное слово. — Мистер Форн, простите, что отвлекаю, — встревоженно заговорил Ториан, как только врач распахнул перед ним дверь. — Там мисс Файнер. Говорит, у неё сильно тянет низ живота и появились кровянистые выделения. — А Мэг может её принять? — в голосе Сорена послышалось раздражение. — Она уже ушла… — Ладно, — Дэвин слышал, как мистер Форн коротко вздохнул. — Мальчик мой, посиди в кабинете. Не вставай, пока не станет лучше, хорошо? И съешь конфету. Дэвин пообещал быть паинькой и терпеливо дождался, пока дверь за Сореном закроется и шаги удалятся дальше по коридору, прежде чем вскочить на ноги. От Ториана он знал, что никакого архива в больнице просто не существовало, а все медицинские карты хранятся либо на стойке администрации, либо в кабинете главврача. В картотеке, доступной Ториану, нашлись только записи о горожанах, которые в настоящее время проживали в Салворе. В основном они пестрели записями о травмах, полученных из-за несчастных случаев на производствах, идеальными анализами и наблюдениями во время беременностей. Значит, архивные карты могли находиться только в одном месте, и Дэвин стоял сейчас в его сердце. Прямо за письменным столом на всю стену растянулся деревянный тяжелый комод с выдвижными ящиками. Не теряя времени, Дэвин ринулся к нему и принялся изучать его содержимое. Горы исписанных бумаг, какие-то счета, бухгалтерские книги, отчеты о поставках: парень просматривал первые несколько страниц, пробегал глазами по пляшущим строчкам и аккуратно, стараясь не помять, складывал всё обратно в ящики. В недрах нового выдвинутого им отсека обнаружились аккуратно собранные в картонные папки разрозненные страницы. Дэвин пробежался по ним пальцами, вглядываясь в выцветшие наклейки на обложках. Некоторые из них были помечены синей поплывшей печатью с каким-то символом, похожим на кривую корону, но имена были Дэвину незнакомы. Проверив один ящик, Дэвин открыл следующий, также наполненный папками с именами. Торопясь, он перебирал одну за другой, скользя взглядом по первым буквам имени, пока одно из них не заставило его вздрогнуть он неожиданности и остановиться, вытащить папку из стопки похолодевшими пальцами и вглядеться в надпись внимательнее. «Сеин Кригстап», с фамилией, перечеркнутой синей смазанной печатью. Дэвин расшнуровал пожелтевшую резинку, скреплявшую обложку, и принялся изучать содержимое. Первый же лист, судя по шрифту отпечатанный на машинке, гласил: «История болезни пациента: Сеин Кригстап». И ниже, таким же тонким шрифтом, не попадая в линию для текста: «Возраст: 32 года на момент госпитализации. Диагноз: Параноидная шизофрения, тяжелая форма. Анамнез: Пациент доставлен сотрудниками полиции по запросу администрации Салвора. В сопроводительных документах указано, что пациент представлял угрозу обществу, высказывая деструктивные идеи и «планируя террористические действия». Жалобы на момент поступления: Выраженная тревожность. Бредовые идеи преследования. Постоянное повторение фраз о «необходимости прекратить ритуал». Нарушения сна». Дальше следовала графа «Осмотр и выводы психиатра», которая так и осталась пустой. На следующей странице в разделе «Рекомендации» от руки быстрым размашистым почерком значилось: «В Грейвендаль». Дэвин сфотографировал каждую страницу и аккуратно перевернул следующие. В них на манер дневника друг за другом шли датированные записи. Самая ранняя была сделана почти восемнадцать лет назад: «Наблюдатель: Эрленд С. Пациент доставлен в сопровождении сотрудников полиции по обвинению в подготовке террористического акта. Отрицает обвинения, заявляет: «Я хотел их остановить. Они жертвуют невинными, чтобы получить долгую жизнь. Это бесчеловечно». На уточняющие вопросы, кто «они» и в чем суть «жертв», отвечает сбивчиво: «Это старые обряды, передаваемые поколениями. Они используют символы… Вы не понимаете, они выбирают их, не духи!» Пациент настойчиво утверждает, что его обвинения — часть «сговора» против него. Поведение беспокойное, однако структурированное. Есть подозрение на острый стрессовый эпизод. Назначена стабилизирующая терапия». Дэвин нахмурился и перевернул ещё несколько страниц. Все они были исписаны наблюдениями за отцом Генрика, какие-то тексты были напечатаны, какие-то — написаны от руки. Перед подростком, точно книга, открывалась история борьбы незнакомого ему человека, год за годом теряющего надежду. Взгляд Дэвина скользил по строчкам, но смысл каждого слова больно врезался прямо в сознание. Он не знал Сеина Кригстапа лично, но этого и не требовалось, чтобы ощутить нарастающий ком гнева и бессилия в груди. Эти записи были похожи на замороженный в бумаге крик о помощи, на который так никто и не ответил. С каждым новым листом перед ним вырисовывалась картина не просто сломанной судьбы, а сознательно разрушенной жизни. «Наблюдатель: доктор Лиран Х. Пациент продолжает настаивать на своей версии событий: в городе Салвор якобы существует тайное сообщество, проводящее «древний ритуал» с участием «видящих» и «духов». Сообщает, что для ритуала выбираются психически слабые дети и подростки. Утверждает, что был наказан за попытку разоблачить эту практику. При обсуждении темы «духов» заметно учащается пульс, пациент переходит на повышенный тон, требует: «Вы должны проверить, я не сумасшедший! Поезжайте в Салвор, поговорите с другими». «Наблюдатель: доктор Стайгрейм К. Пациент пытался передать мне записку с фразой: «Вы верите мне? Пожалуйста, помогите». Текст был изъят в ходе стандартной проверки.» «Пожалуйста, помогите.» Эти слова продолжали звучать в голове даже после того, как Дэвин перелистнул страницу. В памяти невольно всплыли их разговоры с Генриком, в которых тот то просил помощи, то отвергал ее, боясь становиться обузой. Если бы он только знал, что почти зеркально повторяет судьбу своего отца, не способного вырваться из тяжелых, перемалывающих людей в труху жерновов Салвора. «Наблюдатель: доктор Лиран Х. Пациент написал письмо семье (напротив этой записи на полях кто-то крупно вывел «Уничтожено»). Отказывается обсуждать написанное, просит переслать его жене как можно скорее». Одна из записей представляла собой написанное на отдельном листе сообщение и была обведена ручкой несколько раз. Дэвин щелкнул камерой и вчитался в текст: «Пациент Сеин Кригстап был замечен в крыле для тяжело психически больных, где недавно разместили нового пациента, Мартенора Ансуза, доставленного из Салвора. Кригстап настаивал, что ему необходимо поговорить с Ансузом, упоминая «важные сведения о ритуале». При этом повторял, что речь идёт о спасении города. Персонал пресек контакт, после чего Кригстап был возвращен в свою палату и помещен под усиленное наблюдение». Чем больше Дэвин читал, тем сильнее сжимались кулаки, а тело будто наливалось свинцом. Это были не просто строки текста — это были доказательства, что чертов город зиждится на страданиях людей. И что Генрик, его Генрик, был только очередной жертвой этой проклятой системы. Сверху экрана всплыло короткое сообщение: «Форн повёл Сайнису на УЗИ. На всякий случай заканчивай». Дэвин благодарно улыбнулся, смахивая облачко прочь. Ториан отлично справлялся со своей ролью навигатора операции. В папке оставалось лишь несколько исписанных листов и плотная пачка чеков. Дэвин быстро сфотографировал отчеты, пробежавшись по текстам глазами. Судя по записям, сделанных разными врачами в разные годы, Сеин то безуспешно пытался сбежать из лечебницы, то замыкался в себе и отказывался говорить, то делал вид, что он «выздоровел» и просил отпустить его, но проваливал тесты от психиатра. Последняя запись в папке, рассказывающая о его новом витке затворничества и молчания, была сделана несколько лет назад. Чеки Дэвин не стал проверять, но фотографию каждой отдельной полоски бумаги сделал. Другого такого шанса больше не будет. Чеки представляли собой перечни услуг и лекарств, перечеркнутые ручкой и подписанные «Оплачено». Парень аккуратно сложил всё содержимое папки обратно, как смог, завязал её и втиснул к другим таким же. Задвинул ящик в комод, проверяя, не оставил ли он где-то следов своего присутствия. Шагнул было к двери, но заметил брошенную на столике конфету и стакан воды. Быстро запихал сладкий батончик в рот и залпом вылил в себя содержимое стакана, на всякий случай присев на кресло. Если мистер Форн зайдет сейчас в кабинет, будет легко прикинуться волшебным образом оправившимся от обморока. Но Сорен не появлялся, как Дэвин ни прислушивался к тишине коридора. Больше здесь делать было нечего. Довольный, но всё ещё старающийся держать страдальческое выражение лица, Дэвин вышел из кабинета, прикрыв дверь за собой. Победа? Да, операция прошла идеально. Он нашёл, что искал, сфотографировал каждый лист и уходит прочь незамеченным. Если где-то и существовал волшебник, исполняющий желания в день рождения, то он постарался на славу. Но с каждым шагом к выходу тяжесть от прочитанного только усиливалась. История отца Генрика была для него всего лишь строчками текста, фотографиями в памяти телефона. И в то же время, это была уничтоженная культом жизнь. Дэвин ощутил себя патологоанатомом, препарирующим распухший разлагающийся труп, слой за слоем снимающим с него кожу, копающимся в кашеобразных внутренностях в попытке понять, чем была вызвана гибель, разгадать тайны преступления и вывести убийц на чистую воду. С одним только отличием: убийцы практически не скрывались. И трупов, всплывающих из недр туманного озера под названием Салвор, с каждым днем становилось всё больше. Дэвин не спеша вышел в приёмный холл больницы и встретился глазами с Торианом, поднявшим на него вопросительный взгляд. Стараясь выглядеть усталым и измученным, Дэвин подошёл к стойке администрации и тихо проговорил: — Я, наверное, пойду домой, отлежусь. Зайду к маме завтра. — С вами всё в порядке? — напряженно спросил мужчина, смотря Дэвину прямо в глаза. Тот коротко кивнул и ответил: — Да, всё хорошо, спасибо за беспокойство! Глаза Ториана сверкнули пониманием. Он сдержанно качнул головой и вернулся к созерцанию одного из своих мониторов. Не прощаясь, Дэвин выскользнул на улицу, в обнявшую его ледяными щупальцами тьму. Канава между соседними с домом Ансузов участками пересохла, и Дэвин в этот раз даже не намочил ноги. На улицах было тихо и безлюдно: мороз сковал затаившиеся на обочинах дороги лужи тонкой коркой льда, а дыхание превращалось в облачко густого пара. Дэвин перелез через низкий забор и в нерешительности остановился за домом. Здесь всё ещё лежали брошенные почерневшие бревна, вызывавшие воспоминания об их с Генриком последнем поцелуе перед долгой разлукой. Казалось, это произошло не несколько недель, а несколько лет назад. — Эй! — услышал Дэвин шепот с противоположного конца здания. Стараясь не шуметь, он поспешил на голос и скоро заметил тёмный провал приоткрытого окна и притаившуюся за ним фигуру. — Рапунцель-рапунцель, скинь свои косы, — смеясь, прошептал Дэвин, смотря на Генрика снизу вверх. Вся тяжесть сделанных в больнице открытий мгновенно улетучилась, оставляя только теплое, сдавливающее грудь чувство счастья. — Обойдешься, — фыркнул Генрик. — Залезай по бревнам, они хорошо закреплены. Дэвин ловко вскарабкался на край верхнего бревна, схватился за оконную раму сбоку и, оттолкнувшись ногами, практически закинул себя в темную, пахнущую древесиной комнату, оказавшись лицом к лицу с Генриком. — Аккуратно, не наследи тут грязными… — начал говорить он, но Дэвин шагнул к нему, обхватывая руками и прижимая к себе. В следующую секунду его губы нашли губы Генрика и жадно впились в них, точно Дэвин стремился одним поцелуем наверстать все упущенные ими дни близости. Генрик, как всегда, напрягся в первую секунду, но вскоре обмяк в объятиях и сам обвил шею парня ладонями, нежно отвечая на поцелуй. Воспользовавшись моментом, Дэвин опустил руки ниже, на оголившуюся теперь поясницу, и осторожно провёл по ней кончиками пальцев. Генрик почти подпрыгнул на месте, вскрикнул и сделал шаг назад, резко поправляя задравшуюся кофту: — С ума сошёл! У тебя же руки ледяные! Убить меня хочешь?! Дэвин не мог на него злиться, даже за так внезапно прерванный долгожданный поцелуй. Он снова потянулся к Генрику, улыбаясь, пытаясь разглядеть в темноте знакомые черты: — Извини меня. Я просто очень соскучился. Генрик мягко отстранился, беря Дэвина за руку, и повёл за собой к двери за спиной: — Давай не здесь. И потом, ты, наверное, голоден. А я весь день провёл у плиты, как примерная жёнушка. Дэвин на секунду зажмурился, когда тёплый свет ударил по глазам. Генрик подтолкнул его вперед, в сторону кухни: — Иди садись, я закрою окно и тоже приду. В нос ударили потрясающие ароматы домашней стряпни: жареного мяса, специй, ванили и свежего теста. Дэвин, как завороженный, зашёл на кухню. Приглушенный свет настенной лампы делал помещение почти романтически-уютным. Стол был накрыт на две персоны, и в его центре под овальной крышкой покоилось какое-то блюдо. Генрик неслышно появился у парня за спиной и осторожно, чтобы не испугать, положил подбородок ему на плечо, обнимая за талию: — Прости, у меня не было времени подготовить для тебя настоящий подарок, — пробурчал он, осуждающе косясь на Дэвина. — Поэтому я сделал то, что умею: приготовил ужин. — Это и есть настоящий подарок, — выдохнул Дэвин, погладив сцепленные у себя на животе худые руки. — Тогда давай ужинать, — Генрик быстро поцеловал его в шею, этим коротким жестом вызвав волну мурашек по всему телу, и направился к столу. Под крышкой оказалось продолговатое блюдо с отбивными и запеченым картофелем, сервированное с овощным салатом. Генрик с видом шеф-повара рассказывал, какие специи положил в панировку, как запекал картошку, чтобы она была мягкая внутри и хрустящая снаружи, а именинник, занявший своё место у стола, только переводил восторженный взгляд с парня на еду и обратно и чувствовал себя по-настоящему, невероятно счастливым. Дэвин даже застонал от удовольствия, когда первый кусочек мяса оказался у него во рту. Генрик тоже принялся за еду, довольно поблескивая глазами. — Расскажешь, как всё прошло в больнице? — проговорил он, с улыбкой наблюдая за закатывающим глаза во время жевания парнем. — Ну, когда сможешь. Вместо ответа, Дэвин молча достал телефон, открыл галерею фотографий и подвинул девайс к Генрику. Тот отложил вилку и принялся внимательно изучать тексты на изображениях. Ненадолго над столом повисла тишина, но Дэвин почему-то чувствовал себя в ней комфортно. Он знал, что ему не нужно волноваться и стараться заполнить затянувшуюся паузу бессмысленными разговорами. Вместо этого он спокойно наслаждался ужином, давая Генрику время прочитать все отчеты о его отце. Выражение лица Генрика менялось с каждым новым документом, и морщинка между сдвинутыми бровями становилась всё глубже. Он поднял глаза на Дэвина и молча покачал головой, словно бы не веря в то, что только что прочитал. — Я даже не думал… — хрипло проговорил он, снова возвращаясь глазами к горящему экрану. — Он ведь просил помощи, пытался связаться с мамой, рассказать правду… Дэвин потянулся к нему и накрыл его ладонь своей. — Может, тебе ещё удастся с ним поговорить. Только бы найти его. Последние несколько лет из Грейвендаля не присылали отчеты… Генрик снова кивнул, листая фотографии. — А это что? — спросил он, поворачивая телефон к Дэвину. — Какие-то чеки. Не знаю, зачем, но я их все сфоткал, хотя они одинаковые. Генрик напряженно вглядывался в белые полоски бумаги с выгоревшими уже чёрнилами, увеличивая каждое изображение. — Это счета за годовое содержание отца в лечебнице, — проговорил он, водя по экрану пальцами. — Вот тут лекарства, стоимость проживания, питание, осмотры специалистов… Огромные суммы, и всё оплачивала городская администрация. Год за годом, много лет. Неожиданно он остановился и поднес телефон ближе к глазам. — Ты видел? — его брови поползли вверх. — Последний чек выписан в начале этого года! Генрик передал телефон Дэвину, и тот приблизил изображение. Счёт и правда был выписан в январе текущего года, и, судя по перечню услуг, содержание пациента было оплачено на год вперед. Дэвин поднял взгляд на Генрика, который смотрел на него широко открытыми глазами. — Получается, он всё ещё там! — выдохнул Дэвин, и победная улыбка тронула его губы. — Значит, его так и не выпустили. — И мы знаем, где его искать! — кивнул Генрик и тут же опустил голову. — Только… я ведь не смогу с ним повидаться. Мне даже из дома выйти не дадут, не то что снова отправиться в другой город. — Тогда я съезжу, — пожал плечами Дэвин, снова набивая рот едой. — Пусть попробуют мне помешать. Генрик снова бросил на него взгляд, полный благодарности. — Спасибо тебе. Жаль, что я не смогу встретиться с отцом лично… — Когда мы победим этот чёртов культ и прекратим ритуалы, встретишься, конечно, — улыбнулся Дэвин, отправляя в рот последний кусочек картошки. — Уф, это был лучший праздничный ужин в моей жизни. Ты просто волшебник. — Если ты думаешь, что это всё… — загадочно ухмыльнулся Генрик, вставая из-за стола и забирая у Дэвина пустую тарелку. Парень с удивлением наблюдал, как Генрик снова направился к кухонным тумбам, по пути опустив тарелку в раковину и щелкнув выключателем. Комната погрузилась во тьму. Дэвин прислушивался к возне у холодильника, чувствуя, как в груди шевелится забытое с детства чувство ожидания какого-то волшебства. Наконец он услышал сухой щелчок зажигалки, и язычок пламени подсветил склонившийся над кухонным островком силуэт. Генрик повернулся — его лицо, желто-оранжевое в свете огня, сияло гордостью, — и двинулся к Дэвину, держа в руках тарелку с небольшим тортом и тремя воткнутыми в него кривыми белыми свечами. — С днём рождения, — нежно улыбнулся он, аккуратно ставя торт перед Дэвином. — Можно я не буду петь эту дурацкую песенку? — Это что, ты сам сделал? — Дэвин смотрел на колыхающееся над белой глазурью пламя свечей так, словно перед ним раскрылся сундук с сокровищами. — Да, — смущённо пробормотал Генрик, садясь на своё место и опираясь локтями о стол. — Надеюсь, будет съедобно. Прости за кривые свечи, я не успел достать нормальные, так что просто обрезал и истончил обычные парафиновые… — Это же лучший торт в моей жизни… — Дэвин снова перевёл взгляд на Генрика и залюбовался отражением дрожащих огоньков в его глазах. — Тогда скорее загадывай желание и задувай свечи, а то они сейчас всю глазурь парафином закапают, — беззлобно фыркнул Генрик, наклоняя голову на бок. Дэвин задержал дыхание, глядя на мерцающее пламя, будто оно могло подсказать, что же загадать. Он знал, что это всего лишь традиция, детская игра, но в этот момент она казалась ему почти священным ритуалом. Закрывая глаза, он вдруг осознал, что единственное желание, которое действительно имело для него значение, уже сбылось. Генрик, сидящий по правую руку от него, с чуть смущённой, но такой искренней улыбкой. Его забота, его прикосновения, его готовность устроить праздник даже в самое тёмное время значили для Дэвина слишком много. Дэвин понял, что желает, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы Генрик оставался рядом, чтобы их связь становилась только крепче, несмотря на преследующие их тени и нависшую опасность. Он хотел дать Генрику защиту и покой, которых у того никогда не было. И в этот миг желание перестало быть чем-то эфемерным — оно стало клятвой, обещанием самому себе. Открывая глаза, Дэвин наклонился к торту и резко выдохнул. Свечи погасли, оставив тонкие струйки дыма, которые сплелись в воздухе, словно отголосок его мысли. Он поднял взгляд на Генрика, встречаясь с его блестящими в полутьме глазами, и улыбнулся, чувствуя внутри тепло, которое уже не смогла бы задушить никакая холодная ноябрьская ночь. Генрик поднялся на ноги, чтобы включить свет, и мимоходом чмокнул Дэвина в щёку. — С днём рождения, большой мальчик, — улыбнулся он, щелкая выключателем. Кухня снова озарилась мягким светом лампы. — В желудке осталось место для кусочка торта? — Найдется, — пробормотал Дэвин, с каким-то трепетом ощущая на щеке отголосок поцелуя. С видом заправского мясника Генрик вернулся к столу, сжимая в руке кухонный нож. — Тут шоколадные коржи, пропитанные вишней, и ванильный крем. Жаль, что дома было так мало ингредиентов, а то я бы приготовил «красный бархат» или настоящий «чёрный лес»… На заботливо подготовленное чистое блюдце опустился ломтик полосатого торта. Дэвин тут же отправил кусок себе в рот и закачался от удовольствия, смакуя нежный крем и кисловатые вишневые коржи на языке. — Кажется, съедобно, — кивнул Генрик, наблюдая за его реакцией. — Мне никогда не делали таких подарков, — с набитым ртом проговорил Дэвин. — А какие делали? — тихо спросил Генрик, снова наклоняя голову набок и внимательно наблюдая за собеседником. — Ну такие… — Дэвин неопределённо покрутил рукой в воздухе. — Нужные. Типа зонтика или новых штанов, потому что старые протёрлись на жопе. Или вообще ничего не дарили, потому что «денег нет, давай я тебе на Рождество подарю два подарка». Ай, короче, — он отмахнулся, будто отгоняя плохие воспоминания. — В следующем году я сделаю тебе настоящий, хороший подарок, — задумчиво проговорил Генрик и улыбнулся, — ненужный, но такой, чтобы тебе понравилось. Дэвин поднял на него глаза. Впервые за всё время их общения парень заговорил о будущем, о далеком будущем, и это будущее содержало в себе их обоих. Почему-то от этого осознания захотелось плакать, и, чтобы отвлечь себя, Дэвин спросил: — А у тебя когда день рождения? — Девятнадцатого марта. Так что ещё пару месяцев можешь наслаждаться своей старостью, прежде чем я тебя догоню, — хмыкнул Генрик и оглянулся на часы. — Как доешь, давай поднимемся в мою комнату. Отца не должно быть ещё несколько часов, но на всякий случай… — Я готов! — Дэвин запихал в рот остатки торта и встал из-за стола. Он сам чувствовал себя не в своей тарелке, сидя на кухне напротив открытой двери, точно на сцене, куда в любую минуту могут зайти непрошенные зрители. — Тогда поднимайся наверх, — Генрик снова забрал у него блюдце и направился к раковине. — Я приготовлю нам чай, упакую тебе остатки еды и торта и тоже приду. Что? — поднял он брови в ответ на удивленный взгляд. — Не буду же я оставлять это всё в холодильнике и объяснять родителям, что на меня внезапно напала кулинарная лихорадка. И потом, это — твой подарок. От помощи Генрик отказался, и Дэвин, еле передвигаясь после плотной трапезы, поднялся на второй этаж и скользнул за первую прикрытую дверь. Нащупал выключатель напольной лампы, и знакомую уютную спальню озарил мягкий свет. На кровати лежал измятый дневник Вианны, точно забытая книга, открытая на самом интересном эпизоде. Дэвин сел рядом и осторожно пролистал исписанные кривым почерком страницы. И правда, сплошь рисунки, какие-то каракули, стрелки, зачеркнутые до дыр предложения. Как будто женщина использовала блокнот не как дневник, а скорее как антистресс, вымещая на нем всю свою боль и страдания. Кое-где между страницами лежали цветные листочки, на которых красивым аккуратным почерком были выведены короткие фразы: «Сломать печать?» или «Защитный символ? Когда?» За дверью послышались шаги, и в следующую секунду Генрик открыл её плечом, входя в комнату с подносом в руках и пакетом с просвечивающими сквозь пластик контейнерами с едой. В нос сразу ударили тёплые ароматы чая и специй. Заметив, что Дэвин рассматривал дневник, Генрик вопросительно кивнул в его сторону: — Нашёл что-то новое? — Да я и старое-то не видел, — пожал тот плечами, — сразу отнес его тебе в тот день. Смотрю, у тебя тут какие-то заметки. Генрик поставил свою ношу на стол, закрыл дверь и сел рядом с Дэвином, проведя пальцами по корявым записям. — Да, я записывал кое-что, что мне показалось странным. Например, в начале дневника Вианна писала, что защитный символ ей предложила нанести на стену сестра. У неё здесь ещё была фраза, которая меня почему-то очень тронула… — Генрик быстро перелистал страницы. — Вот. «К чему было марать стену, если их становится только больше?». И я задумался, почему этого символа нет у всех жителей Салвора? Если все знают, что он защищает от духов, почему не сделать алтари с ним в каждом доме? И действительно ли он работает так, как мы думаем? Риторические вопросы, разумеется, — вздохнул он, меланхолично просматривая расползающиеся по бумаге тексты. — Ответов она не даёт. — Может быть, твой отец знает больше, — задумчиво проговорил Дэвин. — Я съезжу поговорю с ним в следующий понедельник, когда будет автобус. — Тебе придётся показать свои документы в лечебнице, — Генрик поднял на него уставший взгляд. — Лучше не светиться, когда идёшь к человеку, которого культ пытается скрыть уже много лет. — Что-нибудь придумаю, — отмахнулся Дэвин. — Или нет. Пофиг, честно говоря. Ну что они мне сделают, тоже сошлют в психушку? Я уверен, что я могу мега-убедительно сыграть ничего не понимающего дурачка. «Какие призраки, шеф? Это что, шутка? Я же не нарик какой-то и не ребёнок, чтобы в такую херню верить». Генрик засмеялся и придвинулся ближе, весело смотря парню в глаза. — С такой актерской игрой тебя точно ждет Оскар. Или гримёрка для массовки где-то на задворках провинциального театра. — Эй, — усмехнулся Дэвин. — Ты просто завидуешь. — Ага, конечно, — Генрик отклонился назад, но на лице его появилась искренняя улыбка. — Завидую твоему таланту притворяться невинным, когда ты невинным никогда не был. Дэвин поднял бровь, стараясь выглядеть возмущённым, но в его взгляде блеснул вызов: — Ты так в этом уверен? Да я же ангел во плоти. Генрик на мгновение замер — взгляд его задержался на губах Дэвина, — и чуть наклонил голову, будто пытаясь понять, насколько серьёзно он говорит. — Надеюсь, что ты шутишь. Это было бы ужасно скучно, — голос прозвучал ниже, чем обычно. Внезапно он придвинулся к Дэвину так близко, что их носы почти соприкоснулись. Мгновение Дэвин смотрел в его глубокие, казавшиеся теперь синими глаза, а потом перевёл взгляд ниже, на слегка приоткрытые, словно ждущие чего-то губы. Дыхание Генрика, спокойное и размеренное, коснулось кожи. Жар прокатился по всему телу, как обжигающее цунами, заставляя каждую клеточку тела тянуться вперед, желать поцеловать сидящего рядом человека, обладать им, впитать в себя и больше никогда не отпускать. — И долго ты будешь пялиться? — ухмыльнувшись, шепотом спросил Генрик, почти касаясь губами губ парня. В следующую секунду Дэвин сократил расстояние в несколько сантиметров, до сих пор разделявшее их, и впился в эти мягкие тёплые губы, положив ладонь Генрику на затылок, лишая его возможности отстраниться. Хотя эта мера предосторожности оказалась лишней: Генрик с готовностью ответил на поцелуй, прижимаясь к нему всем телом, осторожно проводя кончиками пальцев от линии челюсти вниз, по шее. Дэвин утонул в эмоциях, ощущая, как кончик языка Генрика касается его языка, точно проверяя границы дозволенного, а потом, осмелев, их языки начинают изучать друг друга; как тяжелое дыхание и горячая слюна смешиваются во рту; как тонкие пальцы гладят его по оголенной коже, проводят нежные линии по всё ещё отзывающейся болью от удара скуле и опускаются ниже, оттягивая душащий теперь воротник толстовки. Дэвин чувствовал, как его тело реагирует на каждое прикосновение. Внизу живота закручивался горячий тугой узел, который с каждым движением Генрика затягивался всё сильнее. Жар разливался по телу волнами, начиная с губ, которые он больше не мог оторвать от Генрика, и заканчивая кончиками пальцев, впивавшихся теперь в его худые плечи. Это было одновременно ужасающе и волшебно. Он не мог и не хотел игнорировать тот факт, как тесно стало в джинсах, как будто его тело перестало подчиняться разуму. Чувствуя нарастающий гул крови в ушах, Дэвин потянул кофту Генрика вверх в молчаливой просьбе снять мешавшую обоим одежду, но, неожиданно для него, Генрик мягко надавил на его руки, заставляя вернуть ткань на место. — Не торопись так, — выдохнул он Дэвину в губы, смотря на него из-под полуприкрытых ресниц. Не давая парню времени возмутиться, Генрик положил пальцы на его подбородок и слегка отвёл голову в сторону, и в следующую секунду Дэвин почувствовал жаркий поцелуй на своей шее, там, где она плавно перетекает в плечо. Это было похоже на короткий удар тока, который расходился от точки прикосновения пульсирующими кругами, разливаясь по телу. Дэвин задыхался, хватая воздух ртом, будто пытался удержаться на плаву в океане собственного желания. Генрик скользил губами выше, оставляя на коже влажную полосу слюны, и волны мурашек, смешивающиеся с прерывистым, касающимся шеи дыханием и каждым новым, горячим поцелуем заставили Дэвина тихо застонать. — Я же сейчас кончу себе в штаны, — умоляюще прошептал он, вместе с тем сильнее отклоняя голову вбок и оголяя шею ещё больше. — Это было бы… — начал говорить Генрик, обжигая тонкую кожу короткими поцелуями, как внезапно его прервал звук захлопывающейся входной двери. Они оба замерли, не в силах пошевелиться или даже изменить позу. Дэвин всё ещё чувствовал дыхание Генрика на своей шее, всё ещё прижимал его к себе за затылок, всё ещё ощущал его ладони на своей груди. Они прислушивались, как звери, которых застал врасплох незримый ночной хищник, и, хоть они ещё не видели его, инстинкты заставляли их притаиться и не издавать ни звука. На первом этаже послышались тяжелые шаги. Медленно, точно в трансе, Генрик выпрямился и посмотрел на Дэвина тёмными от страха глазами. — Отец вернулся, — одними губами прошептал он, не моргая. В голове Дэвина колокольным звоном билось одно слово: «Нет, нет, нет, НЕТ!» Твёрдый, сдавленный неудобными штанами член ныл, требуя продолжения и финальной разрядки. Лучше бы отец Генрика несколько секунд назад ворвался в комнату и застрелил его в голову. Это было бы куда более милосердным решением, прекратившим бы сразу эти невыносимые страдания. Не говоря ни слова и боясь пошевелиться, прислушивались они к звукам в доме. Мистер Ансуз поднимался по лестнице, и половицы под его ногами протяжно скрипели. Дэвин видел, как Генрик сжался, когда шаги поравнялись с его комнатой, но мужчина прошёл дальше по коридору и щелкнул выключателем. Новый грохот закрываемой двери заставил их обоих вздрогнуть. Через несколько секунд до слуха донёсся звук бегущей из душа воды. — Тебе надо уходить, — прошептал Генрик, осторожно встав на ноги и потянув Дэвина за собой. — А может, он пойдёт спать после душа, и мы… — с надеждой в голосе начал Дэвин, чувствуя, как каждое движение отдается ноющей болью внизу живота. Генрик прервал его, покачав головой. — У него последнее время появилась привычка врываться в комнату без стука, проверять меня, — Дэвин почувствовал, как Генрик сильнее сжал пальцы. — Пошли, пока он не вылез из душа. Дэвин первый выскользнул в коридор на ватных, внезапно ослабевших ногах. Он чувствовал себя глубоко несчастным, словно его поманили красивым желанным подарком, а потом у него на глазах бросили его в огонь. Спускаясь по лестнице на цыпочках, точно вор, он не мог заглушить растущее чувство ненависти к Рейлану, намывавшему сейчас своё массивное тело под тёплыми струями воды. Генрик нагнал его на первом этаже и молча сунул в руки пакет с контейнерами. Друг за другом, стараясь не шуметь, они снова нырнули в темную узкую комнату рядом с кухней, и Генрик осторожно открыл окно. В лицо Дэвину ударил морозный воздух. — Когда мы теперь увидимся? — тоскливо пробормотал он, поднимая на Генрика глаза. Тот выглядел не лучше. Казалось, что его окатили ледяной водой, таким печальным было его выражение лица. — Надеюсь, скоро… — прошептал он, отпуская руку Дэвина. — Напиши, как доберёшься домой. Даже здесь, в этой маленькой темной комнате был слышен шум водопроводных труб, гнавших воду в ванную комнату. У них оставалась ещё пара минут в запасе. Дэвин снова потянулся к Генрику и поцеловал его в губы, нос, щеки, лоб. Торопливо, не переставая прислушиваться к гулу воды на втором этаже, он осыпал худое лицо поцелуями и чувствовал, как губы Генрика растягиваются в вымученную, но искреннюю улыбку. — Спасибо тебе за лучший день рождения, — прошептал Дэвин, припечатывая последний тяжёлый поцелуй к мягкой тёплой щеке. — Я бы хотел сделать его ещё лучше, — отозвался Генрик, поднимая на него глаза. Звук бегущей воды в ванной комнате прекратился, и наступила тишина. В последний раз сжав тонкие пальцы в своих, Дэвин развернулся и бесшумно спрыгнул на подернутую инеем сухую траву. Легкие болезненно сжались, вдохнув обжигающе холодный воздух. Позади послышался тихий скрип — Генрик закрыл окно. Дэвин шёл по безмолвным улицам Салвора, кутаясь в куртку и пряча лицо от ледяного ветра. Ночь обнимала город, словно пытаясь вытянуть из него тепло, но внутри парня пылала такая обжигающая смесь неудовлетворенного желания и злости, что он почти не чувствовал холода. Он снова и снова прокручивал в голове события этого вечера. Как мягко Генрик смотрел на него, как нежные пальцы скользили по коже, как губы оставляли огненные следы на его шее. Вспоминая прикосновения, Дэвин ощущал, как его сердце сжимается и разжимается, будто пытаясь вместить в себя чувства, рвущиеся наружу. Он погрузился в воспоминания о том, как впервые заметил Генрика в классе, как заинтересовался странным, не похожим на других одноклассником, как наблюдал за тем, как тот читает книги или рассматривает написанное на доске. Было в нём что-то притягательное и неуловимое, что Дэвин хотел понять, разгадать, удержать. А потом этот хрупкий сонный парень пришёл к нему на помощь, хотя сам был ужасно напуган и почти не был знаком с человеком, которого вызвался спасать. И после этого снова и снова испытывал себя на прочность, рука об руку с Дэвином проходя через немыслимые для обыкновенного подростка испытания. И каждый новый шаг открывал в Генрике больше глубины: его силу, скрытую под маской усталости, его нежность, которой он не позволял себе делиться с другими, и ум, способный заглянуть в самую суть вещей. Дэвин сам не заметил, как перестал думать о Генрике просто как о друге. Симпатия превратилась в желание — защитить его, быть рядом, видеть его счастливую улыбку. А теперь это чувство стало чем-то большим. Он ощущал это с каждым новым взглядом, с каждым поцелуем, с каждым прикосновением, в которых больше не было ничего случайного. Дэвин остановился около своего дома, поднимая взгляд к тёмному небу, на котором мигали далёкие точки безразличных ко всему земному звёзд. Ему внезапно стало понятно, что это чувство — не просто влечение, не просто привязанность. Это любовь. Ясная, всепоглощающая и в то же время пугающе хрупкая. Дэвин вдохнул полной грудью, пытаясь прогнать странное, двоякое ощущение, которое переполняло его одновременно и щемящей грустью, и детским восторгом. «Я люблю его», — подумал он. И тут же почувствовал, что с этой мыслью уходит остаток сомнений, освобождая место для силы, направленной на созидание, а не разрушение. Погруженный в свои мысли, парень взбежал по ступенькам вверх и отпер дверь в квартиру. В глаза ему тут же ударил яркий свет. «Неужели я забыл выключить лампы», — раздосадованно подумал он, разуваясь, и чуть не подпрыгнул на месте, когда в проеме, ведущим в зал, появилась Адалин, закутанная в домашний халат. — Мам?! — воскликнул Дэвин, кидаясь к смущённо улыбающейся женщине, в нерешительности остановившейся в нескольких шагах от него. — Тебя выписали? Он заключил её в объятия, осторожно, точно боясь раздавить. — Да, — тихо рассмеялась женщина, обнимая сына в ответ. — Сорен хотел повременить ещё пару дней, но я убедила его выписать меня в день твоего рождения. У меня есть для тебя подарок. Дэвин выпустил женщину из рук, радостно улыбаясь. Только сейчас он в полной мере осознал, как соскучился по маме, как одиноко и тошно было находиться в этой квартире без неё. — Подарок? Не стоило, — он махнул рукой, в которой всё ещё сжимал пакет с пластиковыми контейнерами. — Давай поужинаем, тут такая вкуснотища! Адалин отступила на шаг, окинув Дэвина взглядом, точно любуясь. — Нет, у меня правда есть для тебя подарок, — уверенно проговорила она. — Я знаю, как ты ненавидишь этот город и как ты не хотел сюда переезжать. Поэтому… Мы возвращаемся домой, Дэвин! Дэвин покачнулся, словно от удара. Слова прошли сквозь него, бессмысленные, как набор звуков, и мозг отказывался их воспринять. — Ты рад? — настороженно спросила Адалин, наблюдая за сыном. — Я не могу уехать, — запинаясь, выдавил из себя парень. — Я… не уеду никуда. Позади него, в закрытой ванной комнате, зашуршал слив унитаза. Через несколько секунд щелкнула задвижка, и дверь отворилась, выпуская в коридор темную высокую фигуру. Дэвин медленно, будто во сне, повернулся на звук. — Слышь, пиздюк, — изрыгнула фигура прокуренным низким голосом. — Ты заебал спорить. Мать сказала, что вы уезжаете, значит так и будет. Позади, облокотившись на дверной косяк, стоял жилистый сутулый мужчина и с ненавистью сканировал парня своими чёрными глазами. «Мамин бывший». Отец Дэвина.