евангельская музыка

они хотят это видеть. белое и белое, и белое и черное, белое с золотом – чужой регистр, тянущий тенор луки вниз, выдрессированные связки, как наточенные ножи – убийство на сцене, свежую кровь, липнущую к ботинкам.  золотой ретривер, медалист, чемпион – призовое место. лука такая дорогая, такая желанная всеми собака, что его хозяин жалеет о стерилизации питомца – к сожалению, никаких щеночков для преданных фанатов.  луку проталкивают всем в горло только так, такой уж у него бренд – хрупкий бесполый ангел. если бы его сердце не было таким слабым, то декоративные крылья уже давно венчали его лопатки, искусственные глаза рвались бы из его плоти – богоподобно красивый, святой и чистый, модифицированный в человека и метачеловека комочек полумертвого болезного человечёныша.  унша сказал на ухо, доверительно: «они хотят это видеть». две прекрасные куклы. блестящие примеры послушания. двое, по чьей вине новая элита взяла моду на питомцев.  двое идеальных, внутренне одинаковых, отточенных – две голые болванки одной и той же куклы, одетые и накрашенные по-разному, такими их все и видели. заводные певчие птички. ивана подталкивают и говорят – вперед. поздоровайся. пре-вечеринка. вечеринка. afterparty. унша таскает его по максималистским душным от мускуса инопланетной слизи залам, выдергивая из события в событие, так что иван едва успевает причесаться и поправить растопленное на лице тональное средство.  его новые не разношенные туфли сжирают стопу заживо. пиар-рассылка – люкс бренд. на новом мероприятии золотое блюдо посреди зала – иван не смотрит, потом его заставляют. конечно. девочка, против которой он пел, связанная как в шибари, голубые и красные ягоды напичканы в вертикальном узком разрезе на животе. хоть ему и предлагают сладкий кусочек, он трясет головой в отказе.  – иван на диете, – отвечает за него унша, практически ободряюще стукнув по спине. – пятый раунд буквально не за горами.  точно.  пятый раунд не за горами. иван кивает, будто кому-то здесь нужно подтверждение от собаки.  обычно в таких местах он ищет глазами тилла, но тилла он уже видел на прошлой вечеринке – в не самом лучшем состоянии. или, наоборот, в лучшем из возможных состояний, почти бессознательного, как зачастую. он половину жизни провел в отключке, забитый до потери всякой мысли или накачанный наркотой для упрощения контроля. больше иван не хотел искать его. натыкаться на его опустевшую форму было больно, как спицами в глаза. сенгуинам, однако, нравилось социальное взаимодействие их умненьких питомцев. умильно наблюдать за маленькими людьми, ведущими щебечущие беседы, будто они настоящие, с настоящей жизнью, не пластик, не фантик, не карамельки, облизанные тысячей языков.  eyecandy. услада глаз. ивана многие называли так. гладкий образ, отсутствующая начинка, простая обертка, легко подминаемая под любой заинтересовавшийся им бренд.  когда унша подал знак кивком, указал ивану направление, то он, в своем отпаренном, отглаженном, надушенном, застегнутом, затянутом, отьебанном по канонам медленной моды костюме, прошел в нужную точку и замер, как было наказано и положено.  сияние.  белый и золотой. нимб кудрей, нежность кожи, как после хромового дубления, как шевро. овчинка стоит выделки. лука засмеялся без смеха, будто все звуки вырубили – лишь мышцы рта дергались в лежащем на спине горбатом полумесяце улыбки. глаза под челкой – желтые, как засохшая сукровица.  привселюдно протянул ему белую руку с пальцами утопленного оттенка. чтобы все видели. потому что это было для всех в этой комнате, кроме них.  – пойдем, – одними губами. – поднимемся на сцену.  сцена не настоящая, потому что с нее смогут спуститься оба. обычное развлечение – караоке. споют перед общим раундом, покажут на что способны – как будто о них не знает каждый первый.  они хотят это видеть. маленькое желание, легко забываемое в списке дел. о таком особо не задумываешься, но когда свершается – то сердце замирает. чужеродные органы трепещут в чужеродных телах. странные глаза и другие необъяснимые органы чувств направлены в сторону игрушечной сцены с двумя идеальными куклами – сегодня две по цене одной, семейная упаковка.  иван оглаживает стойку микрофона, лука зеркалит его движения без заминки. как будто иван ведет и решает что-то. задает темп, атмосферу и настроение.  лука выглядит так, будто должен петь госпел в церковном хоре, драть глотку в дурке, без обрывистого дыхания выкрикивая мельчайшие детали своих религиозных галлюцинаций. иван зализанный и надушенный образчик оперного дебютанта. они поют то, что им показывает экран – неправдивую балладу о мечтах, которые не возникали в их рассудках, о любви, которой им не суждено было испытать, чужие слова и чужая музыка, чужие фантазии, воплощенные их голосами под сладкую синти мелодию, которая почти хрустит на зубах, как скорлупа в яичнице, камешки в крупе. лука бесяче льнет к нему и приходится находить грань – не показывать смущенного раздражения, пытаясь сохранить терпимую дистанцию. делать шаги назад, будто у них с лукой такая хореография. с последним в песне словом, пропетым слитными голосами, они спускаются, и лука бодает его плечом прямо на ступеньках.  – я боюсь, у тебя есть шанс.  и что-то в его прекрасном лице уродливо – это безумие. его тень, след его лапы, трещины на фосфоре. кинцуги, вместо золота залитое гноем. ужасное послевкусие. иван молит у космоса, у вселенной, и у судьбы – лишь бы он ничего не выдумал. иван не может позволить тиллу выступать один на один с чудовищем. забытая и не вспоминаемая жажда помилования.  на последней ступени лука опять жмется к нему. синие трупные пальцы царапают кончиками ногтей по пиджаку, давят достаточно, чтоб подушечки пальцев вжались в серебряный брендинг имени через ткань.  – если ты хочешь, на этот раз никто не будет на нас смотреть.  будто линзы крошатся прямо в глазах – даже не стекла замутненных очков. крупная дрожь – это ли самоцель? лука хотел ввести его в то самое пост-травматичное состояние, заставить заново пережить бесчисленные часы их если можно так выразиться ебли – потешного зрелища. наглядный пример человеческой биологии. обряд, генная инженерия – как люди делают людей. за исключением того, что лука более чем бесплодный – он вывернутый наизнанку, измененный с изначальной формы, взрощенный в этом теле и виде по прихоти, которой он не противоречит и не возражает.  из изначального в нем лишь щель – розовая и раскрытая, как разрезанный живот проигравшей девочки на блюде. ее почти доели. смели всухую. кого звездная публика пожрет следующим решится в скором времени – оба десерта перед их глазами, щупальцами, хелицерами, чувствительными ворсинками – есть время на выбрать и на подумать.  лука мнется перед ним практически пригнувшись, практически скуля – даже трофейный щенок нуждается в выгуле и игрушках.  как будто бы страх смерти резко намочил его пизду, и в растерянном, сто раз измененном почти на генетическом уровне организме, появился импульс размножения перед гибелью. цикл звериной жизни.  унша наблюдает за ними вполглаза, лениво и пьяно болтая с кем-то. наверное, он не будет против короткой отлучки – его питомец никогда не заставлял в себе сомневаться. иван просто отведет луку в укромный угол и сделает что-то быстрое, теплое, мокрое и липкое. главное – с человеком.  или же, в худшем случае – с куклой, хорошо зеркалящей человека.