Маламутный

— Водичку будешь?   Арсений притаскивает на веранду салатницу — похоже, не нашлось на кухне собачьей миски — с чистой водой, по запаху понятно, что бутилированная. Пить Антону не хочется, но от такой заботы мажет, и он с удовольствием лакает, причмокивая. Дурацкий хвост никак не может успокоиться, и Арсений попутно отставляет подальше от края свою пиалу с орешками и бутылку вискаря.   — Еду предлагать не буду, — он плюхается на диван, — а то вдруг у тебя там аллергия какая-нибудь, уж извини, это дело серьезное, знаешь…   Антон отрывается от воды, облизываясь и в первую секунду соображая, а как его так раскрыли? У него же правда аллергия…   Видимо, выражение на морде складывается очень глупое, или даже мемное, как всегда у Антона-человека, потому что Арсений смеется.   — Ты такой вообще дурашка, — ласково говорит он, — сам большой, а будто бы еще щеночек, да?   Хвост шарашит так, что бутылка на столе шатается, и на подгибаюшихся лапах Антон ползет к Арсению в руки, пачкая безбожно мокрой мордой дизайнерские штаны.   — Ну боже мой, ну как ты такой ха-во-ший, а?   Он сам на себя не похож, такое лицо восторженное, почти детское, такое невероятно ласковое, Антон никогда не видел Арсения таким. И не увидел бы, если бы не эта оборотневая фигня.   Первый год Антон ненавидел свое проклятие и ломал голову, как совместить регулярные перебросы с плотным графиком, страдал от усилившегося обоняния и прочих проблем. Но сейчас все это кажется таким не важным — по сравнению с этим взглядом.   Сердечки в глазах сейчас чувствуются буквально физически — верхним краем они поднимают брови выше и ставят их «домиком», а нижним щекочут где-то в глубине, так, что можно расплакаться от счастья в любой момент.    Черт бы побрал это ваше запечатление. Какое счастье — это ваше запечатление.   Он садится прямо перед Арсением, положив подбородок ему на колено, и растекается под теплыми руками, гладящими его по голове. Даже хвост послушно укладывается на пол, и Антон замирает, млея от мурашек, скатывающихся вниз по спине как с горки.   — Красивый какой, — приговаривает Арсений, наклоняясь пониже.   «Это ты красивый», — думает Антон, глядя завороженно ему в глаза.    Он явно нетрезвый, во взгляде есть тот же характерный туман, как когда пили пиво в ЧДКИ. Вообще Арсений пьет так редко, что даже удивительно, почему именно сейчас? Да, длинные Хеллоуинские выходные, но вот так? Одному? В богом забытой деревне?   — Ты, наверное, маламут? Был бы похож на хаски, если бы не глаза, — он чешет его за ухом, как кота, — а у хаски они голубые вроде бы всегда. А у тебя зеленые. Люблю очень такие.   Антон жмурится от счастья, от этой нежности и ласки, а беспощадный Арсений его добивает:   — У тебя прямо зеленые-зеленые, — говорит он, — как у Шастуна.   Хвост взрывается, бьется бешено об досчатый пол веранды, и Антон весь подпрыгивает, в едином порыве тянется вперед, чтобы всего его облизать.   — Эй, стой! — Арсений хихикает, отбрыкиваясь. — Я, конечно, знал, что Шастуна каждая собака знает, но не настолько же!   Антон до лица так и не добирается, но руки лижет так рьяно, как будто бы это последнее в его жизни мороженое.   «Почему я вообще сравниваю Арсения с едой?» — озадаченно думает он, пока радостный зверь переминается на лапах, готовый к любому движу, только попроси.    Но Арсений только грустно усмехается и снова уходит в дом.    Антон снова думает, что хорошо бы было быть волком, чтобы не скучать так невыносимо сильно по человеку, который даже из виду не скрылся — вон он, за панорамными окнами, как на ладони, тыкается в телефон, берет со стола ноутбук, набрасывает небрежно плед на сгиб руки по дороге обратно. А его уже так не хватает!   — Написал твоим хозяевам сообщение, — говорит Арсений, возвращаясь на веранду, и новость о том, что Антон все ближе и ближе к провалу, почему-то совсем не парит.    Дурацкие сердечки в глазах только ярче разгораются от мысли, что любимый человек и лучший друг будут друг с другом контактировать. Хотя они уже сто раз так делали, но все равно — это здорово!    — Подвинься, пожалуйста, — просит Арсений, оставляя ноутбук на столике, и Антон дергается в сторону еще до того, как увидит характерный жест команды, — ничего себе, ты умный такой, что ли?   Упс. Надо быть внимательнее, конечно. Сердечки в глазах вряд ли будут рады, если у Арсения случится какой-нибудь приступ от новости о том, что это не просто собачка тусуется рядом.   Арсений стелит плед на диван, наклоняясь над спинкой, и зубы сами тянутся к неровно лежащему краешку, чтобы поправить. Движение это делается раньше, чем рациональный человеческий мозг останавливает глупого зверя, и Арсений, конечно, замечает.   Но ничего не говорит, только хмыкает как-то задумчиво.   Антон запрыгивает на расстеленный плед, усаживаясь рядом, пока Арсений пододвигает поближе столик, наливает себе еще вискаря и откидывается на спину, включив ноут на загрузку.    — Любишь импровизацию, маламутик? — грустно улыбается он. — Я вот люблю. К сожалению.    На экране мелькают картинки. Зрение у собак не очень хорошее, но Антон первые сезоны тэ-эн-тэшной Импровизации знает наизусть. У Арсения они еще и скачены, открываются просто из папки, без интернета. Ну дела! Он шутил, что иногда пересматривает «Меняй», но чтобы это было всерьез…   Так и сидят — Арсений смотрит в экран, Антон смотрит на Арсения, дыша часто-часто через раскрытый рот. Каждые пару минут он пододвигается на пару сантиметров ближе, и вот уже почти решается усесться вплотную, как на столике вибрирует телефон.   — Ну вот, — Арсений быстро что-то пишет, — хозяева твои в сети появились, но пока что не ответили. Так что серию придется досмотреть до конца.   И улыбается.    Антону бы пораскинуть мозгами, подумать, как объясняться с Журавлем, как действовать дальше. По-хорошему, надо бы свалить от Арсения, но сердечки в глазах пригвождают его к дивану, к этой веранде и своему человеку намертво.    А, похер.   Антон падает головой ему на бедро, ловко вертится и ложится лапами вверх, выбивая хвостом всю пыль из пледа.   — Ну кто так делает, — мурлыкает Арсений, смело пробираясь пальцами через густую шерсть на животе, — запрещенный прием, маламутик.   Через пару минут вселенная в маленьком собачьем мозге Антона схлопывается до пары квадратных метров, в которых он лежит на теплых коленях, и пялится то в экран, то на Арсения, дыша через рот и каждые пять секунд облизываясь, чтобы не капать слюной на джинсы, а Арсений машинально гладит его где придется — по спине и бокам.   Не понятно, сколько проходит времени. Не понятно, почему брезгливому Арсению абсолютно нормально копошиться в мокрой и не особенно чистой шерсти. И совершенно не понятно, почему он задумчиво вздыхает каждый раз, когда на экране в играх Паша Воля ставит их вдвоем.   Как же давно это было. И как Арсений терпел эти поддевки в свой адрес? Антон сам не замечает, как начинает низко рычать каждый раз, когда кто-то говорит нечто не слишком приятное в его адрес.   — Ты чего? — Арсений заглядывает ему в глаза. — Не нравится на меня смотреть?   Антон напряженно ведет носом. На экране гостья что-то вбрасывает про актера-неудачника, и он рычит снова.   — Или не нравится эта мадам из стендапа? — Арсений делает глоток. — Я думаю, слишком много у них спеси.   «У-гму», — отвечает Антон вслух. Вообще-то, он просто издает рычание, но оно слишком похоже на обычное человеческое «угу».   — Ты что, меня понимаешь? — напрягается Арсений и очень долго смотрит на него, успокаиваясь только после того как Антон, изображая дурашливую собаку, пытается поймать зубами свое собственное ухо.   Еще один проеб случается через полчаса, когда он, втянувшись в происходящее на экране, презрительно фыркает с собственных шуток, хлопая нечаянно лапой Арсения по бедру каждый раз.    Некоторые привычки от перемены тела не меняются.   — Какой-то мутный ты пес, — задумчиво тянет Арсений, доливая себе в стакан еще алкоголя. Сколько он уже выпил? — Мутный, мутный маламутик, — повторяет он, когда два зеленых глаза смотрят на него снизу вверх, — мут-ный. Маламут-ный.   Антон мелко кашляет, потому что с шуток Арсения невозможно не смеяться, и, смутившись такой палевной реакции, бросает взгляд на экран — там как раз начинается «Красная комната», и зал взрывается аплодисментами. Антон пытается спихнуть все на это, подвывая тихонько своему собственному голосу, что-то там вещающему громко и протяжно.   — Шастун тебе нравится, да? — вздыхает Арсений, делая глоток. — В этом мы похожи, мой маламутный друг.   Кажется, кислород заканчивается. Антон даже рот свой закрывает и язык втягивает внутрь.    Что он сказал???   — Дожили, — хмыкает Арсений тем временем, снова вздыхает и вертит в пальцах стакан, — разговариваю с собакой. Хотя с кем я еще об этом поговорю.   «Что такое?» — Антон выворачивается, чтобы видеть его получше, и не понимает, что происходит.   — Вот так-то, собаченька, — грустно тянет он, поглаживая его за ухом, — хреново все. Тебе Шаста любить можно, а мне — нельзя.   Антон даже моргать перестает.   — А что я сделаю? А ничего-то я и не сделаю. И никому об этом не сказать, собаченька. Заведу себе вот такого, как ты, чтобы глаза зеленые. И любить буду — тебя. Раз его нельзя…   Антон вскакивает, напрыгивает на него и лижет все, что попадается — кажется, шею и ухо, и щеку, и руки, которыми тот поспешно от него отмахивается, охая и посмеиваясь.   «Да как так-то???» — орет в голове Антона.    Как это могло произойти?   — Что, поедешь ко мне жить, маламутный пес? — веселится Арсений, в шутливой борьбе опрокидывая его на пустую половину дивана. — Упрошу хозяев тебя мне оставить, да? Уу, какой сильный и пушистый!   Господь всемогущий, да как?    В голове у Антона бьются друг о друга два колокола — один о том, что его чувства к Арсению взаимны, а другой — что у его человека есть неразрешимая большая печаль, и это ужасно больно, просто невыносимо больно!    Колокола заходят на еще один круг и встречаются посередине.   Боммм!   Внезапно все встает на свои места. В их последнюю встречу два дня назад Арсений был мрачнее тучи, и неделю до этого тоже. И не одну неделю — наверное, это началось еще летом… а может быть, даже раньше.    А Антон — дурак, так и не согласился ни разу на его предложение как-нибудь прогуляться, а ведь они с Шульгиным шатались буквально у него под окнами, и можно бы было просто выйти…   А еще он все время был рядом — Арсений — помогал, и утешал, а Антон свою влюбленность запихал куда поглубже, потому что тот не понял ни одного его намека.   А может быть, как раз и понял?   Господи, а Антон еще трещал весь год про Иру на новом витке их фальшивых лавандовых отношений. Получается… он ему давно нравится? Как в тупом русском сериале, ей богу. А теперь он сидит один, и пьет этот вискарь. И глаза у него — грустные-грустные.   Журнал бы назывался:   АНТОН ШАСТУН. КАК ПРОЕБАТЬ ВСЕ.   Он прижимает уши виновато и тыкается носом в теплый бок, уже не дрожа от ощущения близости, а извиняясь сразу за все.    — Да что с тобой такое? — ласково говорит тот, только подливая масла в котел чувства вины. — Реально мутный ты какой-то.   Антон уже вскакивает на лапы, чтобы унестись к себе, переодеться и прийти к Арсению человеком, придумав что-нибудь наскоро про то, что отдыхает тут рядом — что он, не импровизатор, что ли? — как на столике снова вибрирует телефон.    — Алло! — говорит Арсений и озадаченно смотрит в пространство. — Журавль, ты?   ***