мелатонин

— Тебе нужно уже завтра съехать, — Мингю появляется на пороге крошечной комнаты, временного пристанища Чимина, и начинает разговор без приветствий и сразу по делу. Разговор совершенно неприятный и к которому Чимин не был готов так скоро. Он, оказывается, ещё может что-то чувствовать. Сейчас это бледный страх, сжимающий лёгкие до мерзкой тошноты. Уже завтра у него не будет крыши над головой, и Мингю был последним вариантом, куда можно было податься. Чимин поднимается на кровати, смотрит на Мингю с даже не наигранной надеждой в потухшем взгляде и откровенно ненавидит себя за жалость: — Мингю, прошу, ещё один… — Нет, — очень устало, но твёрдо. — Больше никаких месяцев, недель, даже дней. Освободи комнату завтра, Чимин. Парень последний раз окидывает взглядом крохотное, неуютное помещение, Чимина, и уходит в свою комнату, не дожидаясь больше никаких просьб, обещаний и объяснений. Возможно, Чимин даже понимает Мингю, который едва сводит концы с концами сам, пашет на ночных сменах, чтобы днем ходить в университет, в то время как Чимин тенью шатается по чужой квартире с разрушенным настоящим, никаким будущим. Не представляющим из себя ничего, одно только бремя для тех, кто находил в себе жалость и впускал его к себе пережить ещё немного дней бестолковой жизни. Не имеющим возможность помочь заплатить даже за свет. Он просто есть. Чимин очень хорошо понимает Мингю. Но иногда он непозволительно забывает на мгновение о реальности, в которой он никому не нужен за просто так. Просто потому, что это он, такой вот — разрушивший свою жизнь, слабый, подобие. Сын своих родителей, которому не хватило сил на «вопреки». Он собирает свои абсолютно немногочисленные вещи в рваный рюкзак, решая уйти уже сегодня, сейчас, только заглядывает на секунду в комнату Мингю, чтобы сказать короткое: — Спасибо. Мингю только кивает, не уговаривая остаться хотя бы уже на этот вечер, куда ведь? Ночь впереди. Куда Чимин собрался, он, разумеется, тоже не спрашивает, потому что всё равно. Едва за ним закроется дверь, Мингю только выдохнет с облегчением, как все до этого, кто впускал к себе Чимина. Их Чимин тоже понимает. На улице противный ноябрь, совсем не похожий на ту красочную осень, которая ещё совсем недавно украшала улицы. Ноябрь смыл все краски, оставил за собой серость, сырость и чувство отвращения к себе, поразительно схожее на то, что Чимин ощущает по отношению к своей жизни. И он совсем не знает, куда ему идти. Улицы одного из неблагополучных районов города переплетаются между собой, путают в себе, превращаясь в лабиринт без выхода, и если бы хоть какой-то монстр в нём уже прикончил. Но Чимин, то ли к счастью, то ли к сожалению, оказался слишком живуч. И всё ещё лишённый смелости сделать это самому, всего лишь медленно уничтожает себя день за днём. Кажется, Чимин сам себе монстр. Он прячется от дождя под парапетом дешёвого магазинчика, листая немногие контакты в телефоне, и совершенно не понимает, что делать дальше. Мингю его выпроводил, Сухёк запретил вообще вспоминать о нём, номер Ынсона уже три месяца недоступен. Походу, Чимин попал в чёрный список. Он перелистывает номера вверх-вниз уже, кажется, просто так, настойчиво игнорируя самый последний номер, будто бы он и не записан. Не заучен на память, как и адрес того, кому эти цифры принадлежат. Сложно забыть место, из которого сбежал, как последний трус. Ещё сложнее туда вернуться с извинениями, оправданиями, со взглядом глаза в глаза. Больше возвращения Чимин боится того, что увидит в них. В своих собственных, глядя в зеркало каждый день, он не видит ничего, кроме ненависти, и если к своей собственной он привык, то его ненависть может убить. На большее Чимин и не заслуживает. Не заслуживает стоять прямо сейчас перед дверью в его квартиру, которая когда-то была их. Не заслуживает надежды на то, что Чонгук впустит его вновь, как пустил когда-то — в своё сердце, свою душу, в квартиру и свою постель. Не заслуживает даже мысли о том, что Чонгук, может быть, хотя бы попробует выслушать какую-то нелепую болтовню о том, что ему так сильно жаль. Чимин тяжело вздыхает, собирает все остатки своих сил на то, чтобы просто поднять руку и нажать на звонок. Трель раздаётся по ту сторону двери, словно в другом мире, который он сам покинул. Проходит минута звонкой тишины, за ней другая, и Чимин усмехается: чего он ждал, во что он верил? Его никто не ждёт. Тем более Чонгук. Он делает шаг назад, за ним второй, чувствуя обступающий его холод. Эхом его шаги рассеиваются в подъезде, слышится третий, четвёртый, пятый, но уже не его, он замер, всем собой ощущая, кто теперь тоже остановился за его спиной. Чимин звучание его поступи знает наизусть, как и номер, который так и не осмелился набрать. Но теперь необходимо где-то в глубине себе отыскать храбрость, чтобы повернуться к нему лицом. На вдох он закрывает глаза, на выдох становится перед Чонгуком, который, кажется, тоже забыл, как дышать. То ли от отвращения, то ли от негодования. Может, злости. Ладони вдруг сжаты в кулаки, губы — в тонкую полоску. Злится. Злится, и это хорошо, думает Чимин, потому что Чонгук чувствует, Куда ужасней было бы безразличие. Намного страшнее было бы увидеть пустоту в его глазах, которую бы не пошатнула ни одна мольба о прощении. Чимин готов падать ему в ноги уже прямо сейчас. — Мне больше некуда идти. Чимин искал силы на решимость прийти сюда. Чонгук сейчас ищет силы на то, чтобы не разбить лицо Чимину. Он в свою очередь очень хорошо помнит, как долго ссадины заживают на его скулах, как тот морщился от боли в разбитых губах, в очередной вечер возвращаясь избитым. Если больше некуда идти, то зачем было нужно уходить? Нет, нет, Чонгуку не нужны ответы. Ему не нужен этот виноватый взгляд напротив, не нужен Чимин. Не нужно своё собственное сердце, которое колотится как сумасшедшее, и приходится надеяться, что в их молчании Чимин этого не услышит. Он. Ему. Не. Нужен. Чонгук сильнее прижимает к себе бумажный пакет с продуктами одной рукой, другой ищет в кармане джинсов ключи от квартиры. Обходит замершего на месте Чимина, не проронив ни слова, и скрывается за дверью, напоследок оглушительно щёлкнув замком изнутри, заставляя Чимина вздрогнуть. Так прозвучал его персональный приговор. С таким звуком была поставлена точка в их отношениях и перечёркнута последняя надежда Чимина. Он снова всё понимает. Понимает Чонгука. Слишком много всего понимает, и всё никак не может найти забытьё, о котором так давно мечтает. Реальность мучает его наяву, издевается кошмарами, успевает за те три-четыре часа беспокойного сна, когда Чимину едва удаётся с адским трудом заснуть. Ему просто хочется покоя, но сегодня, как и вчера, не его день. Не его жизнь. Квартира Чонгука остаётся позади, Чимин не колотится в дверь, умоляя впустить его, простить, вновь согреть. Даже не остаётся на лишнюю минуту под ней, тихо уходит, безошибочно расценив молчание и пренебрежение Чонгука, с которым он прошёл мимо, как проходят на улицах мимо нищих. Чимин останавливается только тогда, когда выходит из подъезда, погрузившись глубоко в мысли. И ни одна из них не рисует Чонгука, который услышав, как Чимин уходит, исчезает вновь, в ярости сносит вещи с тумбы в коридоре, что-то разбивая, что-то ломая, перед этим бросив пакет с продуктами прямо на пол, создавая в прихожей хаос. Он сваливается с ног, хватаясь ладонью за свитер в районе сердца, которое ещё почему-то и зачем-то чувствует. Почему Чимин так спокойно смирился с подобной реакцией? Почему вновь сбежал? Почему Чонгук так спокойно отпустил его? Отпустил? Он поднимается, спотыкается на каждом шагу о разбросанные вещи, возвращаясь к двери, открывает все замки и надеется, что ещё не поздно. У подъезда Чимина нет, и лёгкие обжигает страхом, что он опоздал. Потерял в этот раз навсегда без шанса на то, что Чимин решит испытать судьбу вновь — в неё он никогда не верил. Чонгук осматривается, усиленно думает, в какую сторону податься сначала, где искать, куда Чимин мог бы пойти, пока они не меняются местами и уже за спиной Чонгука слышатся знакомые и ему шаги. — Чонгук? Чимин боится подходить ближе, ему страшно спугнуть Чонгука, потому что до конца не верит в то, что он выбежал его искать. В то, что вместе с Чонгуком, над ним сжалилась, кажется, вся Вселенная, весь этот мир. Чонгук же сам не сокращает расстояние между ними, мгновенно надевает маску бесчувствия, даже не понимая, что уже поздно играть в равнодушие. И наконец произносит первые за всё это долгое время разлуки слова: — Не хочу брать грех на душу. Открещивается от своей доброты, своего сострадания, которых в нём так много, что они его же едва не уничтожили, когда Чимин был рядом. А теперь власть над чужой жизнью уже в руках Чонгука, и когда он, не оборачиваясь, придерживает дверь подъезда, Чимин соглашается на это одно-единственное условие, принимая этот жест милосердия. Он тенью ступает за Чонгуком, старается быть бесшумным, незаметным, понимая, что даже снисходительный взгляд ему придётся заслуживать бесконечно долго. Если Чонгук, конечно же, такое право ему предоставит. Если не выгонит уже сам, как все до этого, не выдерживая чужих страданий, вдруг осознавая, что Чимин оказал ему благородную услугу, когда самостоятельно избавил Чонгука от своего присутствия. В прихожей квартиры Чонгук останавливается, чтобы поднять разбросанные вещи, даже не пытается оправдаться и объяснить, что здесь произошло. А Чимину хватает ума всё понять самому и промолчать. Он только присаживается рядом на корточки, чтобы помочь, и радуется уже тому, что Чонгук не возражает, так же молча принимает вещи из его рук, раскладывая их по местам. Только когда они заканчивают, Чимин разувается, снимает тонкую не по погоде куртку, и стоит ему её повесить, Чонгук хватает его за левую руку и одним резким движением задирает рукав наверх, смотрит на запястья. Кожа без единого нового следа. — Я сдерживался, — совершенно спокойно говорит Чимин. Не растратилась способность понимать друг друга без слов, и это непозволительно отзывается чем-то приятным глубоко внутри. Сменить бы обстоятельства, но Чимин доволен и этим. Даже таким грубым, но наконец-то касанием Чонгука к себе, пусть от прежней нежности ничего и не осталось. Чонгук со всей своей серьёзностью смотрит Чимину в глаза, так же резко отпуская его запястье. Не позволит, не сейчас, узнать ему о том, какое облегчение он испытал. То ли за состояние Чимина, то ли за приложенные не зря усилия, не признается. Чимин опускает взгляд, вновь натягивает рукав до самых кончиков пальцев — рубашка-то и не его. Не по размеру, не его, Чонгук это, кажется, понимает, но даже думать и не хочет, кому она принадлежала, кто делился с Чимином своими вещами, кто был рядом с ним всё это время. Он едва справляется с одним предательством, когда тот исчез, знание об ещё одном он просто-напросто не выдержит. Неведение его убережёт. — Спать будешь в гостиной на полу, — Чонгук сохраняет в голосе сталь, лишний раз на Чимина выбирает не смотреть. — Ведёшь себя так, чтобы я тебя ни видел, ни слышал. Это будет сложно в его маленькой двухкомнатной квартире. Это будет сложно, но Чимин постарается изо всех сил повиноваться каждому указанию Чонгука. Всей его несчастной, серой жизни не хватит на слова благодарности, и быть невидимым — меньшее, на что он способен. Скрипят дверцы старого деревянного шкафа, когда Чонгук из него достаёт футон для Чимина, и поверить не может, что сам отгораживает от себя же некогда самого близкого человека. Не скупится на свою старую растянутую футболку для сна. Лучше, чем видеть Чимина в чужом тряпье. Об этом Чонгук подумает чуть позже. На этом его распоряжения заканчиваются и он уходит в свою, тоже когда-то «их», комнату. О том, где лежат все остальные необходимые вещи, он не рассказывает — нет смысла. С того момента, как Чимин ушёл, в этой квартире не изменилось ничего, кроме пустующего теперь маленького столика между двумя креслами. На нём всегда стояли цветы, которые для Чонгука приносил Чимин. Он сам берёт то, что ему нужно, идёт в душ и почти всё время тратит на то, чтобы просто согреться в почти горячей воде. Он промёрз до костей в своей лёгкой куртке, промёрз от одиночества, на которое обрёк себя своими же усилиями. Тепло касания Чонгука мгновенно растаяло на коже в тот же момент, когда тот руку Чимина отпустил. Теперь Чонгук даже смотреть на него не хочет. Чёрная старая футболка свисает на исхудавшем теле Чимина, в широком вороте видны нездорово острые ключицы, по которым он невесомо проводит пальцами. Отражение в зеркале вызывает отторжение и отвратительную жалость к себе. Хватит ли его существования на то, чтобы прийти в норму? Сил на то, чтобы выжить в худший период своей жизни ему хватило. Может, ему повезёт снова, как повезло в этот поздний вечер оказаться вновь так близко к Чонгуку, даже если в этот раз они не делят постель. Чимин расстилает футон, выключает свет и ложится, заведомо зная, что поспит он от силы несколько часов и проснётся уже уставшим. От плохой ночи, от себя, от этой жизни. От мысли, может ли очередное завтра быть хуже очередного сегодня? Может. Конечно же, может. Когда он открывает глаза после, он не может понять, наступил ли новый день или прошло всего лишь несколько минут с тех пор, как он с трудом провалился в ожидаемо поверхностный, короткий сон. Чимин не может понять, где он, как оказался в совершенно новом месте, если ещё вчера был дома у Мингю. Он только заходится тяжёлым кашлем, дрожит, хотя всем телом ощущает сильный жар, и сквозь пелену видит только размытый силуэт человека, который склоняется над ним. Он удивительно похож на Чонгука, у него такие же беспорядочные вьющиеся волосы, упирающиеся в колени сильные руки с татуировками, узором напоминающими татуировки Чонгука. Даже голос такой же. — Проснись, — требует громко и взволновано, трясёт за плечо. Очень медленно, но реальность обретает очертания, ясность возвращается в глаза Чимина, и он вспоминает где он и с кем, хотя это всё ещё кажется последствиями накрывшей его слишком высокой температуры. Чимин моргает несколько раз, пропадает туман перед глазами, и воспалённым сознанием он всё же замечает облегчение Чонгука, которое он тут же прячет, резко отстраняясь. Чимин смотрит на него снизу вверх, ничего не говорит, только ждёт чего-то. Наверное, приговора. — Я запрещаю тебе умирать в моей квартире. Когда-то Чонгук говорил «я не хочу, чтобы ты умирал». Он часто повторял «пожалуйста, живи». Сегодня, как и вчера, он продолжает скрывать свой страх за негодованием, раздражением, язвительностью, защищая этим в первую очередь себя. Он потратил слишком много времени, чтобы научиться жить самому в этой квартире, чтобы заставить себя поверить в то, что не он сам причина такого внезапного исчезновения. В то, что это полностью ответственность Чимина, который вчера нашёл в себе наглость заявиться на порог «их» квартиры, разломав всё, что Чонгук успел построить без него. Чонгук всё ещё слишком слаб перед своими чувствами, которые оказались слишком сильными. — Выгонишь? — на выдохе спрашивает Чимин, закрывая от болезненного изнеможения глаза. Если Чонгук сейчас скажет «да», он ему беспрекословно поверит. Но Чонгук ничего не говорит в ответ, его присутствие рядом перестаёт ощущаться, будто бы он ушёл, и так и есть на самом деле: в комнате кроме Чимина нет никого. Утренние сумерки тёмной серостью пробиваются сквозь окна, которые перед сном Чимин точно закрывал, чтобы не замёрзнуть. Теперь они открыты, а он испытывает жар, скидывает с себя одеяло, оттягивает воротник футболки от шеи, чувствуя, как становится тяжело дышать. Чимин пытается подняться на локтях, хочет встать вопреки своему бессилию и головокружению, куда-то и зачем-то. Прежде, чем ему это удаётся, на его плечо снова ложится ладонь Чонгука, в этот раз он уже мягко надавливает, заставляя опять лечь. Чимин не сопротивляется, понимает, что от него хотят, не понимает только зачем. Пока не чувствует на своём лице облегчающую прохладу мокрого полотенца: Чонгук аккуратными движениями прикладывает его поочерёдно ко лбу, к щекам, к шее. Он хмурится, следит внимательным взглядом за своими движениями, вспоминает, что есть у него в аптечке, а Чимин послушно лежит, не двигается, опасаясь за хрупкость этого момента. — Спасибо, — говорит едва слышно, облизывая бледные, пересохшие губы. Чонгук ожидаемо игнорирует сказанное, но это Чимина не задевает. Он вообще не имеет никакого права обижаться за что-либо на Чонгука, и он прекрасно это осознаёт. Чонгук в последний раз проводит полотенцем по лицу Чимина, откладывает то в сторону и видно, что колеблется. Сомневается в своих действиях, но всё же касается ладонью лица Чимина, хочет убедиться, что жар спал хотя бы немного, а Чимину легчает уже от одного этого прикосновения. О чём он, конечно же, умалчивает, потому что не к месту, не сегодня. Ни завтра, и страшно, что, возможно, уже никогда. — Ложись в моей комнате, на полу ещё сильнее протянет, — говорит Чонгук, поднимаясь на ноги. — Я сейчас поищу жаропонижающее. Он настойчиво пытается убедить самого себя, что делает это не для Чимина в первую очередь, а потому, что не хочет опускаться и быть подлым, обиженным до принципиальности, хотя он глубоко ранен. Думал, что зажило, а выходит, что нет. Но и с этим он справится, как справлялся всегда и со всем. И если надо, поможет, даже если эта помощь нужна Чимину. Особенно, если она нужна ему. Мысль, спрятанная в потемках сознания, перечёркнутая множество раз, но всё ещё существующая. Потом Чонгук это оправдает чрезмерным альтруизмом, которым не гордится, а страдает. На кухне он намеренно долго ищет нужное лекарство, оттягивает момент, когда снова нужно будет оказаться рядом с Чимином, сменить жалость, которую он испытывает на равне со злостью, на презрение во взгляде. Кого наказывает этой игрой — себя или Чимина — уже не понимает. Он совсем ничего не понимает: что будет правильным сейчас, что ему делать потом. Держать Чимина на расстоянии или позволить самому себе приблизиться к нему. Что такое «правильно» он не понимает тоже. Готов ли он ошибиться вновь? Даже если ни Чимина, ни их — вдвоём — он никогда ошибкой не считал. Так случается, наверное. Что любовь всей жизни сначала медленно убивает себя, отравляя всё вокруг, а потом и вовсе исчезает. Разве что Чонгук не хотел становиться одним из тех, с кем это произошло бы. Он собирается силами, напоминая самому себе, что это он здесь главный, что это от него сейчас зависит состояние Чимина, даже если к подобной власти над ним Чонгук никогда и не стремился. Чимин уже лежит в комнате, на той стороне кровати, которая до расставания считалась его. Чонгук зачем-то обращает на это внимание, думает о том, как свойственно привычкам оставаться в жизни не смотря ни на что. Его вот привычка — вопреки всему заботиться о Чимине, и сейчас он назвал бы её пагубной. Чонгук подходит ближе, оказывается перед его лицом, ставит лекарства на прикроватную тумбочку. Чимин всё так же молчит, поднимает на него болезненный взгляд. — Принимай это каждые два часа, — сухо говорит Чонгук, отворачиваясь, не выдерживая. Занимает себя тем, что открывает окно на проветривание и здесь, после задвигает шторы. — Я зайду позже. — Тебе разве не нужно идти на работу? — тихо спрашивает Чимин, глядя на циферблат. Обычно в это время Чонгук уже должен выходить. Опаздывать он никогда не любил. Чонгук не хотел быть рядом с ним эмоциональным. Единственное, что он мог бы показать, это злость, которую Чимин заслуживает от и до. Но раздражение он проконтролировать не смог. — Если бы ты не ушёл, то узнал бы, что я устроился на новую работу. Он не по своей воле позволяет обиде прозвучать в голосе, ругает себя за проявленную слабость, но Чимин, поджавший губы, чувствует себя намного слабее. — Прости. Чонгук в ту же секунду сникает и чувствует себя ужасно уставшим. Он не хочет испытывать к Чимину жалость. Не хочет, противится этому, но всё же чувствует. Непозволительно много и непозволительно сильно. Чимин кажется сейчас очень маленьким, он сжался на кровати, укрылся почти что с головой, мёрзнет, в каждом его слове всё отчётливей слышно сожаление. Чонгук задаётся вопросом, бросил бы его вот так Чимин снова, если бы можно было вернуть тот день? Поменял бы его ответ отношение Чонгука сейчас? Им необходимо поговорить, это понимают оба, даже если разговор станет той самой последней точкой в их истории. Чонгук поможет Чимину вылечиться, позволит ещё какое-то недолгое время ночевать у себя, а потом поставит перед фактом: такое сосуществование никому из них на пользу не пойдёт и вечно продолжаться не может. А до тех пор они будут справляться поодиночке: Чимин со стыдом и виной, Чонгук с тоской и болью. — Когда станет легче, нужно будет поесть, — говорит он напоследок, выходит, но дверь на всякий случай оставляет приоткрытой. В квартире тихо. Присутствие Чимина не нарушает эту тишину, из окна в гостиной не доносится и звука: ноябрь, кажется, помимо красок забрал и саму жизнь, оставив за собой только тусклость и пустоту. Чонгук ложится на футон, до этого предназначенный для Чимина, закрывает ладонями лицо. Он подорвался к Чимину ещё на рассвете, услышав, как тому плохо, позабыв о собственной усталости от тяжёлой смены на работе накануне, от эмоций, нахлынувших в тот же вечер. Вчерашний день его ничуть не пожалел, а сейчас он хочет просто поспать. Он ещё минуту прислушивается к тишине, а после сразу же проваливается в сон. Ему снится весна. Мягкое солнце путается лучами в волосах Чимина, его идеально ровная кожа на руках без шрамов, которые Чонгук вылечил бесконечностью нежных поцелуев. Благодарность во взгляде Чимина за то, что оставался всё это время рядом и оказался сильнее. Благодарность во взгляде Чонгука за то, что не сдался и принял помощь. Не счастливый конец, а их счастливое начало, которое оба заслужили. Во сне Чонгук много улыбается, а наяву хмурится и сжимает ладони в кулаки, чувствуя отчего-то подступающую тревогу, которая его и будит чуть больше, чем через час. В спальне он не находит Чимина, там, где он лежал, только разворошенное одеяло. Нет разбросанных совсем немногих вещей. Чимина нет и на кухне, его нет нигде, и Чонгуку становится плохо от того, как без воздуха сжались лёгкие и закружилась голова. Это всё ему тоже приснилось? Чимин, который вернулся к нему, Чимин в его квартире, снова в его кровати, рядом, здесь. Это всё был сон? Но вот футон на полу, который Чонгук для себя никогда не доставал, открытые повсюду окна, хотя он любит тепло, лекарства на тумбочке. С пеленой на глазах Чонгук одевается в то, что первым попадается под руку, признавая свою слабость: третий раз он не переживёт. С ним так нельзя. Он смахивает слёзы, которым уже не сопротивляется, когда непослушными пальцами завязывает шнурки. Даже если Чимина он не найдёт, просто оставаться дома он не может. Бездействие сведёт его с ума. И когда он хватает ключи от квартиры, дверь перед ним открывается сама. На пороге стоит Чимин. Чонгук замирает на месте, даже не пытается скрыть, что плакал, позволяя последним слезам скатиться по щекам. Пусть Чимин видит всё. Результат того, что он исчезает без слов. Пусть видит все чувства Чонгука, потому что в одиночку он справляться уже не может. Он только неосознанно делает шаг назад, тем самым позволяя Чимину переступить порог вновь, закрыть за собой дверь, оказаться близко. Тот выглядит всё таким же измученным, с покрасневшими скулами, взмокшими от пота волосами на висках, но теперь ещё и испуганным. — Где ты был? — спрашивает Чонгук на рваном выдохе, теряя в одно мгновение всё напряжение в теле. Чимин замечает эти изменения и изо всех сил старается даже не допустить мысль, что Чонгук начал так переживать из-за вновь из-за него. Это было бы слишком самонадеянно, незаслуженно, возможно, жестоко по отношению к Чонгуку, потому что самому Чимину в это хотелось бы поверить. Словно ему, Чонгуку, не всё равно. Будто бы других доказательств было мало. Только сейчас Чимин подаётся вперёд, протягивая что-то в ему. Только в этот момент Чонгук замечает у него в руках маленький букет из семи красных гербер. Чонгук не может отвести взгляд от ярких, хрупких лепестков, от волнительно дрожащих рук Чимина. Насколько опрометчивым решением было принести эти цветы ему? Разозлит этот жест Чонгука? Эти герберы — даже не попытка загладить вину, напомнить, что он тоже может быть хорошим. Он просто хотел сделать для Чонгука что-то приятное, даже если этим «что-то» будут несколько цветков, за которые он отдал свои последние деньги. — Я не хотел тебя будить. Думал, успею вернуться до того, как ты проснёшься, — объясняет Чимин. Почти сразу же решается: — Прости, если заставил волноваться. Второе «прости» из сотен тысяч, которые он задолжал Чонгуку, и ни на одно из них Чимин не поскупится, если это будет шаг за шагом приближать его к нему. Чимин не знает, куда себя деть, что делать с цветами, потому что Чонгук их всё ещё не принимает, и его руки опускаются, всё так же крепко сжимающие тонкие стебельки. Он готов ко всему. Следующий ход за Чонгуком. Чонгук наконец решается посмотреть Чимину в глаза, чтобы задать самый главный вопрос. — Почему ты бросил меня? Чимин не отводит взгляда, осознавая, что рано или поздно ему бы пришлось ответить за этот поступок. Он ждал этой инициативы от Чонгука, потому что самому смелости бы не хватило. А теперь дороги назад нет. — Я не бросал тебя, — говорит Чимин, и прежде чем Чонгук успевает возразить, объясняет: — Я ушёл, потому что начал испытывать вину перед тобой. За время и силы, которые ты тратил на меня, а должен был уделять себе. Он пользуется замешательством Чонгука, даёт себе короткую передышку, делает глубокий вдох, чтобы продолжить: — Каждый день я задавался вопросом, зачем тебе такой несчастный человек, как я. И раз за разом я не находил ответ, потому что видел, как мы оба страдаем. Ты из-за меня, а я из-за этой жизни. Чонгук неверяще усмехается, качает головой, ожидая услышать многое, но точно не это. Он упирается лопатками в стену, пытаясь найти сейчас опору хотя бы в чём-то. — Ты всё решил за меня, — не спрашивает Чонгук. Он даже не может разозлиться, потому что чувствует себя настолько изумлённым. — Ты даже не подумал о том, насколько это эгоистично? — Тогда я думал только, о том, на сколько дней меня ещё хватит, и о том, что ты не заслуживаешь такой ноши, — признаётся Чимин. Чонгук совсем теряется. Он закрывает голову руками, будто бы пытается спрятаться от всего мира. Пальцами больно оттягивает волосы у корней, неприятными физическими ощущениями пытаясь вернуть себя в реальность. И замирает. — Я сделал недостаточно? Из ослабевших рук Чимина на пол падают красные герберы, через которые он не глядя переступает, чтобы оказаться рядом с Чонгуком, мягко взять его запястья в свои ладони, желая, чтобы тот их расслабил. Какую же ошибку он совершил. — Боже, нет, Чонгук, даже не смей винить себя, — торопливо шепчет Чимин, пытаясь поймать его взгляд своим. — Слышишь? Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Откровенная правда, которую ему совсем легко удалось озвучить не смотря на то, через что он заставил пройти Чонгука. — Тогда почему? Я не понимаю, — сдаётся Чонгук, открывает своё лицо, пытаясь в глазах Чимина найти все ответы. Чимин смотрит с раскаянием и сокрушением. Он должен быть честным до самого конца. — В тот момент я не хотел, чтобы меня спасали. Это только мой выбор, даже если он оказался самым неправильным из всех, — сознаётся. Ему так сильно хочется обнять Чонгука, но он боится, что не достоин даже этого. Он разрешает себе только чуть крепче сжать его запястья, не торопит, смиренно ждёт, отдавая в этот раз решение Чонгуку, что будет с ними. Чимин покорно примет любое. Чонгук долго подбирает слова. Он всё ещё испытывает чувство несправедливости. Но даже оно меркнет, потому что Чонгук снова видит Чимина перед собой, в своей прихожей, все ещё болезненно бледного, потому что пренебрёг своим здоровьем ради цветов. И, кажется, готового пробовать жить снова, потому что не сдался до сих пор. Последний вопрос необходим самому Чонгуку, чтобы убедиться, что он не ошибается. — Ты сожалеешь о том, что ушёл? — Безумно, — шёпотом, но уверенно. Ему не стыдно сказать об этом. — Я держался только на сожалении. Потому что понял: мне, как оказалось, есть, что терять. Кого. И Чонгук верит. Он медлит ещё несколько секунд, а потом забывает обо всех предрассудках и обидах и просто обнимает Чимина. Крепко прижимает к себе, чтобы быть как можно ближе, чувствуя его тепло, отзывчивость, облегчение. — Больше не уходи, — просит Чонгук, мягко зарываясь пальцами в волосы Чимина, как всегда делал до этого. — А если захочешь, то скажи мне об этом. Не исчезай без слов. Чимин часто качает головой, жмурясь, ощущая подступающие слёзы. Он так долго сдерживался. Ему так больно слышать от Чонгука эти слова, ещё больнее — осознавать, что он стал их причиной. Больше он такого не допустит. — Прости меня. Вместо обещания остаться, ещё сотни слов о раскаянии, эгоистичной просьбы быть с ним, даже если он перестанет видеть во всём смысл. Смысл будет всегда. И чтобы понять его ценность, необходимо было всё потерять. Чонгук отстраняется на несколько сантиметров только для того, чтобы взять лицо Чимина в свои ладони, большими пальцами провести по скулам, стереть слёзы. Он ласково улыбается, находит в себе силы на это, потому что здесь и сейчас у них то самое начало. С цветами, бережно поднятыми с пола. С проступающим солнцем сквозь тяжёлые ноябрьские облака. С вновь разделённой на двоих постелью и Чонгуком, обнимающим Чимина со спины, закрывая собой от всего мира. Сегодня Чимин наконец-то безмятежно засыпает.