Обниму в тридцать три кольца

Миша тяжело вздыхает – с губ у него слетает тонкое облачко пара, и он, проводив его взглядом, даже жалеет на секунду о том, что бросил курить. Ну, был бы хоть какой-то смысл. На улице холодно, слишком холодно для октября, и он рассеянно потирает раскрасневшиеся костяшки, натягивая пониже рукава тёмного пальто. Пальто тёмное – и мысли в голове тоже тёмные, неповоротливые и вязкие, как болота где-нибудь в Ленинградской области, где он был в последний раз… кажется, что какие-нибудь невозможные пятьсот лет назад, когда на самом деле – всего лишь пять. Он всего лишь человек. Для людей время всегда тянется невозможно долго, и с этим, наверное, ничего не поделаешь. А может быть, и дело-то в том, что он зациклился в этом чёртовом – ха! – порочном – три раза ха! – круге и добровольно отказывается из него вырываться… Вот и выходит, что пять лет для нормального человека – это пять лет, не больше и не меньше, для нечисти – минута, а для него – целая вечность. Миша устало смотрит на тускло горящие окна и думает, что в отсутствии чуда в жизни мужчины средних лет, работающего в долбаной школе волшебства, есть какая-то неповторимая злая ирония. – Михаил Германович, – вдруг доносится из темноты звонкий, отвратительно жизнерадостный для такого часа, такой погоды и такой жизни голосок. Знакомый до чёртиков – до буквальных, между прочим. – Неужели вы да не в наших каменных стенах! Завтра небо упадёт на землю? Миша щурится, распознав иронию, и наугад смотрит куда-то в узкое пространство между деревьями и забором. – Вашими молитвами, Ксения Михайловна, – хмыкает он и тут же притворно зажимает рот рукой. – Виноват! Смешок в ответ звучит почти необидный, задушевный такой, где-то на грани между «хороший у вас юмор, Михаил Германович, и вообще весёлый вы мужик, жалко, что ненадолго на этом-то свете» и «какой-то вы дурак, Михаил Германович». Чужой силуэт из темноты не то стекается, не то просто на ней проступает словно рисунок на бумаге. Небрежно, но с изяществом. – Грубо, – качает она головой, увенчанной парой крупных, хитро закрученных рогов. Миша пару мгновений смотрит в упор, скользит взглядом по хитрому, изящно вылепленному по образу и подобию личику, а потом – коротко мотает головой, сбрасывая наваждение. – А я-то думаю, почему это наша молодёжь самым страшным монстром в школе называет… вас. Миша дёргает уголком губ – не то весело, не то напряжённо. Он и сам пока как-то не разобрался, как к такому относиться вообще. С одной стороны, чудовищем в глазах студентов быть не очень хочется. С другой – когда тебя боятся сильнее, чем, например, эту вот чертилу беспардонную – что-то в этом всё-таки есть. Ксения Михайловна, вполне подтверждая статус беспардонной чертилы, подхватывает его под локоть тёмного пальто, заботливо стряхивая ярко-красными коготками с него невидимые пылинки. Руки у неё тёплые – Миша чувствует даже через плотную ткань и думает, что преисподняя, пожалуй, даёт местами неплохие преимущества. – Я вас ищу-то, собственно, по какому делу… – ухмыляется она краешком рта и подмигивая. Миша подхватывает её игру – и думает, что подхватывать друг друга в разных смыслах они начали даже слишком часто. В таких ситуациях либо подхватывают друг друга над пропастью, либо перестают вовсе. Он подумает об этом, обязательно – но как-нибудь потом. А пока он прижимает свободную руку к сердцу и наигранно охает. – По делу, Ксения Михайловна? – качает он головой, не видя, но чувствуя, как она рядом трясётся от беззвучного хохота. – А я думал, вы соскучились просто… Миша и сам не знает, когда успел к этому привыкнуть. К подколкам, издёвкам, смеху и ненавязчивому флирту шутки ради. Он не сказал бы, что они друзья. Но сказал бы, что Ксения Михайловна, вероятно, самое близкое ему существо, не считая Эдгары, – и надо же было так влипнуть… Чужие пальцы ненавязчиво барабанят по его локтю, выбивая не то имперский марш, не то «слава сатане» на морзе – и он опускает взгляд, вопросительно смотря в голубоватые насмешливые глаза. Честное слово, он уверен, что не хочет слышать то, что она от него хочет. Он уверен, что пожалеет даже о решении выслушать. Он уверен, что не согласится, вне зависимости от просьбы. Он уверен… да ни в чём он не уверен. Три года назад он был уверен в том, что никогда не свяжется с нечистью, гордо называясь человеком, и где он теперь! Ксения Михайловна улыбается ему так паскудно, что у него по задней стороне шеи ползут щекотные стрёмные мурашки. – Завтра Самайн, – улыбается она словно лисица, – вы же знаете, что это за ночь, да? Миша закатывает глаза. Вот за что он обычно ценит Ксению Михайловну, так это за то, что она практически никогда не считает его так уж тупее себя, как все остальные. Но сейчас в её голосе так явно прорывается противная снисходительность, что хочется психануть. Только вот психануть не получается – Миша с удивлением обнаруживает, что ему даже не обидно толком. И куда только делось всё хвалёное острое самолюбие… Для проформы он всё равно фыркает: – Я человек, а не дебил. Даже если бы он здесь не работал – честное слово, хэллоуин в культурном пласте сложно не знать совсем. Ксения Михайловна откидывает голову и театрально вздыхает. – Поверьте мне, Михаил Германович, после первой тысячи лет эти два понятия ощущаются словно одно и то же, – тянет она с этой своей ехидной манерной тоской. Миша не ведётся – отмахивается и фыркает. Не первый день он с ней знаком. – Я сейчас уйду, – не всерьёз пытается пригрозить он, и она, поправив волосы, ответственно кивает. – Так вот, о чём я, собственно. У студентов первый шабаш, – негромко говорит она, стреляя глазами куда-то в сторону. – Нужно, чтобы за ними приглядел кто-то… ответственный. И кого они будут слушать. И у кого не будет шабаша с семьёй. Вы по всем параметрам вписываетесь. Ага, если не считать того, что он человек, а студенты – толпа обезумевшей в честь первого шабаша нечисти. Миша поджимает губы. Он говорил, что ему не понравится? Забудьте. Он категорически против. – Ксения Михайловна, вам напомнить, кто я такой? – иронично выгибает он бровь, разводя руками. – Всего лишь человек, не особенно молодой, между прочим, а вы мне предлагаете утихомирить толпу подростков, которые могут меня сожрать? Жестоко с вашей стороны. Она легкомысленно машет на него свободной рукой. – Не прибедняйтесь, я видела ваше личное дело, вам всего тридцать семь, – хмыкает Ксения Михайловна. – А ещё вы будете не один, а амулетов мы на вас навешаем, как за каменной стеной будете. Мише всё ещё не нравится эта идея. Очень-очень сильно не нравится. Поэтому он не спорит – а заходит с другого бока: – А Евгений Игоревич? В прошлом году вроде ведь он дежурил… – У Евгения Игоревича жена. – А Александр Сергеевич?.. – Муж. – Что ж у вас за школа такая, что на двести пубертатных студенток ни одного неженатого препода! – в сердцах ляпает он. Ксения Михайловна хмурит тёмные бровки и нравоучительно сводит их к переносице. – У нас древнее приличное учебное заведение, – строго говорит она, и от её дыхания вдруг совсем немного начинает тянуть серой и пламенем. Из окна древнего приличного учебного заведения ровно в этот момент вываливается, судя по размаху крыльев за спиной, молоденькая гарпия, ругающаяся так нецензурно, что даже Миша подбирает для себя пару новых оборотов. – Никаких романов. Да и к тому же неженатые преподаватели у нас есть. Вы, например. Миша дёргает плечом. Всё он прекрасно понимает – у нечисти Самайн семейный праздник, как у людей новый год, а сам он сидит бобылём столько лет, что сам уже не помнит, когда в последний раз было что-то серьёзнее пары ночей. Вот и выбрали его – как самого одинокого на этом празднике жизни. Он вынимает последний козырь из рукава, изображая глаза котика из «Шрека» и каким-то краем сознания размышляя, смотрела ли вообще Ксения Михайловна «Шрека», и если смотрела, то чувствует ли она себя драконицей, трахающейся с ослом. – А тролль? – жалобно спрашивает он. Чужие брови ещё сильнее сходятся, морща высокий лоб. Миша думает, что в некоторых случаях всё-таки стоит молчать и надеяться, что про тебя забудут. – Олег Сергеевич такой же член общества, как и мы с вами, – сурово отрезает она. Миша имеет на этот счёт вполне справедливые сомнения, но решает больше не спорить. – И он, к вашему сведению, завтра дежурит. Трое преподавателей – магическое число, между прочим. Твою-то мать, – обречённо думает Миша. Он, тролль и кто-то ещё. Команда по спасению мира, не иначе. Он щурится, развернувшись к Ксении Михайловне всем телом. – А ещё кто? – спрашивает он, понимая, что это звучит словно он уже сдался. Да он и сдался, по большому счёту. – С кем соображать на троих предлагается? Огласите весь список, пожалуйста. Ксения Михайловна облизывает губы и смотрит куда-то вдаль так задумчиво, что Миша всем телом начинает чувствовать какой-то явный подвох. Она дёргает подбородком, предполагая, наверное, что это выглядит пиздец как ненапряжно. Спойлер: всё с точностью да наоборот. – Максим Олегович, – равнодушно говорит она, но чувствуется в её голосе что-то такое… Миша закрывает лицо ладонью, чувствуя, как горло принимается раздирать нервный смех. Да ну нахуй. – Ксения Михайловна, – уныло говорит он, подглядывая за ней сквозь растопыренные пальцы. – А может, можно меня как-то там, ну, знаете, в жертву принести, например? Он ждёт, что та снова начнёт его переубеждать и доказывать ему, что Максим Олегович отличный преподаватель и замечательный парень и вообще ему страшно – и снова ха! – повезло. Но она только сочувственно гладит его локоть. *** Проблема в том, что Миша в курсе – Максим Олегович действительно замечательный. Кого-то настолько приятного вообще редко встретишь в подобных местах, если честно, – и Миша имеет в виду отнюдь не нечисть. В общем да, Миша не имеет абсолютно ничего против него – только против себя и своей недогадливости. Максим Олегович пришёл в Академию имени Булгакова в начале этого года и шороху навёл, надо сказать, немало. Миша даже не знал, надеялся ли он на то, что его приход вызвал у студентов такую же шумиху, или наоборот этого опасался. Максим Олегович был… интересным. Он много шутил и улыбался так ярко, что мог вполне заменить яркое ещё сентябрьское солнце, от хоть немного личных вопросов уворачивался с ловкостью разведчика на допросе, носил слишком тёплые кардиганы не по погоде, пил какое-то невероятное количество травяного чая и принципиально не ел морепродукты. А ещё он выглядел, говорил и вёл себя как самый обычный на свете человек. Поэтому-то Миша к нему и прицепился. Сейчас, спустя почти месяц, он, конечно, признаёт: не всё, что выглядит как утка, говорит как утка и плавает как утка – утка. Но в тот момент ему казалось – всё сложилось как нельзя лучше. Они вдвоём ходили на обед, сидя за небольшим столом и периодически сталкиваясь под ним коленками. Вдвоём стояли в курилке – Миша дымил, Максим Олегович стоял и остроумно комментировал его будущий рак лёгких. Так остроумно, что курить хотелось только больше, лишь бы ещё немного послушать его язвительные выпады. Вдвоём пили кофе в перерывах, когда ученики становились особенно невыносимы. Миша был абсолютно уверен: двум людям в этом сумасшедшем доме, к которому он успел привыкнуть и записать и в свой дом тоже, конечно, стоит держаться вместе. А ещё – и слава всем богам, в тридцать семь лет в этом было абсолютно не страшно и не стыдно признаться самому себе – Максим Олегович начинал ему нравиться. Из сладкого кофе и горьких сигарет, коротких улыбок и долгих пронзительных взглядов, горячих куриных котлет и вязаных кардиганов, понятных только им двоим шуток и двух с половиной коротких неловких объятий потихоньку росло и обретало форму что-то по-взрослому крепкое и совсем по-юношески, не иначе как работа с подростками играла роль, яркое и пылкое. И ему впервые за много лет очень хотелось, чтобы это к чему-нибудь привело. А потом Миша зачем-то открыл рот. Они тогда в очередной раз пили кофе, забившись в какой-то неприметный коридор и сидя на скамейке рядом, почти соприкасаясь бёдрами. Не так близко, чтобы нарушать правила приличия, но явно ближе, чем обычно сидят просто коллеги. Максим Олегович тогда пошутил – Миша и шутку-то толком не понял, засмотревшись на высвеченный солнцем острый профиль и на золотящиеся на концах длинные ресницы. Максим Олегович не был красивым в общепринятом смысле, но было в нём что-то эдакое, от чего всё внутри тащилось как уж по стекловате. Миша хихикнул, поддерживая шутку, и вдруг ляпнул, сам не зная зачем – наверное потому, что внутри всё стянулось. – Хорошо, что нас с вами тут таких двое, – ухмыльнулся он и сделал ещё один мощный глоток. – А то я среди нечисти себя как-то всё-таки… У него были хорошие коллеги и студенты тоже. Но хотелось хоть немного простых человеческих взаимоотношений без острых ощущений и мысли о том, что тебя при большом желании можно сожрать. Максим Олегович вдруг вздёрнул брови и недоверчиво прищурился вместо своей привычной рассеянной улыбки. – Нас? – уточнил он цепко. Миша пожал плечами. – Ну, людей, – хмыкнул он. Взгляд у Максима Олеговича сделался такой, что он засомневался, но, всё ещё цепляясь за свою теорию, добавил: – Вы же тоже человек. Максим Олегович зажал пальцами переносицу, пробормотал что-то вроде «ну конечно, в этом дело», а потом решительно развернулся к нему, ощутимо задев колено и приоткрыл рот. Язык мазнул по губам и словно сам собой скользнул между ними. Тонкий, длинный, намного длиннее, чем у человека, и раздваивающийся где-то от середины. Миша совершенно неприлично уставился – не то поражённо, не то зачарованно. А Максим Олегович сделал какое-то странное движение, как будто сглотнул, и ещё сильнее приподнял верхнюю губу, демонстрируя тонкие, даже на вид ужасно острые клыки, и некрасиво усмехнулся. – Прошу меня извинить, Михаил Германович, – пробормотал он и ушёл так быстро, что Миша его даже попытаться остановить не успел. Ощущение осталось гадкое – и от собственной недогадливости, и от того, что извинялся тот словно не за то, что пришлось убежать. Миша, конечно, думал о том, что надо просто поговорить, прояснить ситуацию, объяснить, что да, в самый первый раз он подошёл чисто из-за того, за кого принял, но потом-то ему стало совершенно плевать! Максим Олегович мог бы быть какой-нибудь стрёмной мантикорой из учебников, которые он втихаря листал в библиотеке, и всё равно бы не стал бы ему менее симпатичен. Только вот он до сих пор ощущал себя полным идиотом – а идиотом Миша себя никак не считал. В чужой компании наверняка бы только усилилось – и поэтому никаких шагов навстречу он не делал. А теперь спустя три недели Максим Олегович идёт прямиком к нему, расслабленно стоящему до этого возле лестницы и беседующему со студенткой, и Миша совсем ничего не может с этим поделать. В конце концов, завтра им всё равно придётся быть вместе целую долгую-долгую-долгую октябрьскую ночь и следить за тем, чтобы толпа гормонально нестабильных юных монстров друг друга не переубивала. Идея для свидания так себе – думает Миша и тут же прикусывает губу. Никаких свиданий. – Михаил Германович, – сдержанно тянет тот губы в улыбке, меряя его усталым взглядом с головы до ног. У Миши что-то противно отзывается где-то со стороны сердца – раньше улыбки были шире, а голос – радушней. – Вы мне не поможете? Ксения Михайловна сказала, что мы завтра с вами дежурим. Я не до конца понял, что там и как вообще… Миша тяжело вздыхает. Он, вообще-то, и сам не очень-то в курсе, но… с чего-то же нужно начинать налаживать отношения обратно, верно? Хотя бы рабочие. – В прошлом году дежурили другие преподаватели, – честно сознаётся он, и чужой взгляд немного тускнеет. – Но я не думаю, что это будет слишком сильно отличаться от какой-нибудь школьной дискотеки. Максим Олегович фыркает, торопливо заправляя за ухо прядь тёмно-русых длинных волос. Миша чуть заворожённо прослеживает это движение – прядь чуть закручивается и распрямляется обратно, нетерпеливо щекоча чужую челюсть… Чужие волосы хочется поправить самому. Он себе это позволял до этого только один раз, когда решил, что их не то дружба, не то взаимные ухаживания, наконец-то, пересекли хотя бы эту черту. Но он смотрит – и не трогает руками. – Вы и правда небольшой знаток нечисти, да? – Максим Олегович спрашивает это как-то… мягко. Если бы они были в своём три-недели-назад этапе, то Миша даже бы сказал – с нежностью. – Никогда не был на школьных дискотеках, но что-то мне подсказывает… Тот улыбается шире, в светлых глазах зажигается знакомый лукавый огонёк, и он же по ощущениям разгорается где-то в груди, бешено грея. Миша усмехается и всё же протягивает руку, поправляя нахальную прядку. Непослушные гладкие волосы под пальцами растекаются мягким шелковистым ручейком. Он на секунду замирает, легонько проведя пальцами за чужим ухом, и это ощущается интимнее всего, что у него было до этого и с мужчинами, и с женщинами. Он, пожалуй, правда давно ни в кого не влюблялся. Рядом притворно тактично покашливают – Миша поворачивается, сталкиваясь с ехидно-зелёным смеющимся вредным взглядом чуть-чуть снизу вверх. – Михаил Германович, – хмыкает она как-то почти без уважения. – Так что с эссе-то делать? Он вздыхает. Не в его правилах давать кому-то поблажки, но – Софико одна из лучших учениц, и он совершенно искренне не может найти ни одной причины ей отказать. Он бы даже заподозрил подвох, если бы не знал, каким количеством амулетов обвешивают преподавателей от каких-нибудь передовых чар. – Приносите на следующую пару, – отвечает он ворчливо. – Я посмотрю. Но по всем правилам. Софико кивает, торопливо прощается, ещё раз насмешливо зыркает на его руку, нелепо зависшую где-то над чужим острым плечом и убегает, исчезая в каменных узких переплетениях коридоров. – Каджи, – задумчиво тянет Миша, глядя ей вслед. – Духи бури. Вот и ветер в голове… Максим Олегович хмыкает, выглядя как-то мечтательно и рассеянно, словно мыслями он уже где-то не здесь. – Вы на самом деле разбираетесь, да? – хмыкает он весело. Миша улыбается краем губ. – Получше, чем вы в школьных дискотеках. Тот качает головой не то обиженно, не то позабавленно, а потом вдруг переводит взгляд и смотрит Мише в глаза так пристально, что можно различить каждую прожилку в его радужке. Миша этим зачем-то и занимается. – Только вы всё равно не угадали, – доверительно делится Максим Олегович. – Девочка влюблена по уши, вот и витает в облаках. Миша щурится, чувствуя, как внутри становится как-то… некомфортно. – Вы и это чувствовать можете? – приподнимает он брови. Если да – то это, пожалуй, полное фиаско. Мало он облажался и выставил себя дураком… Тот выдерживает какую-то драматическую паузу, в которую мишино сердце успевает разогнаться до каких-то космических масштабов, и пожимает плечами. – Нет, я просто застукал её на днях с преподавательницей по бытовой магии, и они там явно не корзины вязали, – подмигивает он. – До завтра, Михаил Германович. Добрых вам снов. Миша провожает его взглядом намного дольше, чем Софико, чувствуя, как сердце стучится уже даже не просто быстрее, чем ему, сердцу, положено, но и в каком-то идиотском ритме. Да, пожалуй, он вовсе забыл, как это бывает. *** Они стоят напротив двери в большой зал – и чёрт бы его побрал, если это на самом деле не напоминает до чёртиков школьную дискотеку! Миша осекается и прикусывает язык – чёрт в этом конкретном месте всё ещё может побрать его вполне буквально, и это – последнее, если честно, чего ему хочется. У него и без этого на каждом запястье и на шее висят простенькие обереги, призванные, видимо, отпугнуть от него учеников. Максим Олегович стоит, опираясь на стену лопатками и затылком и выглядит вполне довольным жизнью. По крайней мере, на его узком костистом лице Миша читает исключительно умиротворение и никакого напряжения или, к примеру, желания его сожрать. Он выгибает бровь, надеясь, что выглядит достаточно иронично. – И что они там делают? – из зала доносятся громкие, бьющие по ушам ударные, не особенно, справедливости ради, похожие на современную клубную музыку, но и Миша так-то по клубной музыке не эксперт. – Пьют из козлиных черепов? Максим Олегович смотрит на него из-под этих своих длинных пушистых ресниц так, что у него по спине мурашки пробегаются целым батальоном. Он вспоминает, как читал про всю эту змеиную нечисть, гадая, кем конкретно может оказаться тот, и сейчас у него в голове всплывает только ламия – соблазнительная, роковая, выпивающая за секунду до пика наслаждения целиком. Миша сглатывает, чувствуя, как слюна вдруг становится удивительно вязкой. – Почти, – хмыкает тот спокойно. – Вообще раньше на шабаш приносили кровавые жертвы, но их даже когда я учился уже отменили. Берут кровь в больницах, обливаются ей, танцуют в исподнем, пьют настойки на травах… Вы подождите, сейчас не самое интересное – перед рассветом пойдём костры жечь! Вот это красиво, я вам честно говорю. Миша героически сдерживает желание поплевать через плечо – ну так, на всякий случай. Итак, от толпы неуправляемых, гормонально нестабильных, полуголых, облитых человеческой кровью, нетрезвых сверхъестественных подростков его отделяет только дверь. Он проводит по ней ладонью – дверь, конечно, тяжёлая, дубовая и надёжная, но он сомневается в том, что против нашествия местных школьников она выстоит. Так себе школьные дискотеки тут, конечно. Максим Олегович его замешательство, кажется, замечает – потому что улыбается одними глазами да уголками губ и легонько касается пальцами его плеча. – Да вы не переживайте так, Михаил Германович, – он смотрит ему в глаза, и Миша почти физически чувствует себя так, словно оказался в середине водоворота. – У Олега там точно всё под контролем, ему-то они вообще ничего не сделают. Да и вас скорее напугаются больше, чем вы их. Вы же у нас тут главная хтонь. Последнее предложение он тянет с какой-то насмешливой лаской, и Мише бы, наверное, впору обидеться, – не за просто так чай его дети боятся больше, чем чудовищ, – но он только хмыкает. – А я думал, вы меня охраняете, – усмехается он, – чтобы меня тут не сожрали. Раз уж вы не с Олегом в зале, а здесь, со мной. В коридоре царит интимный полумрак, разрушаемый только неровными огоньками свечей, но их хватает, чтобы увидеть, как у Максима Олеговича розовым густым румянцем заливаются скулы. Он чешет в затылке, зарываясь рукой в волосы, и Миша позабавленно склоняет голову к плечу. Ему хочется верить, что он правильно догадывается, к чему всё идёт. Ну серьёзно, он же не может промазывать постоянно. У него вообще-то неплохо с интуицией. – Я… – тот запинается и хватает ртом воздух – коротким экономным движением, которого уже достаточно, чтобы у Миши в голове загорелись все доступные лампочки. – Я вообще-то с вами объясниться надеялся. Миша кивает, чувствуя, как его внутренний препод, обычно тщательно оставляемый за тяжёлыми дверями кабинета, вдруг поднимает голову. – Ну давайте объяснимся, – соглашается он – и тут же понимает, что сейчас придётся снова говорить о собственном идиотизме. К счастью, Максим Олегович начинает первым. – Я… не уверен, – негромко бормочет он, кажется, удерживаясь от того, чтобы опустить очи долу одной лишь силой воли, гордости и упрямства, вместо этого продолжая пытливо вглядываться в мишино лицо. – Но мне вчера показалось, что вы немножко… перешагнули свою неприязнь к нечисти. Миша совершенно неприлично фыркает, перебивая его, и чувствует, как глаза расширяются почти как в каком-нибудь дурацком мультфильме. – Кто вам сказал, что у меня неприязнь к нечисти?! – вырывается у него само собой. Максим Олегович недоумённо хмурится. – Вы же меня тогда отшили, когда узнали, что я не человек, – говорит он, и Миша не верит собственным ушам. – Я решил, что я вам тем и понравился, что не нечисть, а когда вы узнали, сразу, ну… – Я просто не хотел себя дураком чувствовать! – перебивает он и добавляет чуть тише: – И чтобы вы считали меня дураком, который не может одно от другого отличить. Максим Олегович вздыхает и потирает пальцами переносицу. Несмотря ни на что Мише почему-то кажется, что это ужасно – под стать событию – хороший знак. И его ожидания оправдываются более, чем полностью – потому что следующее, что он чувствует, это то, как его мягко, но неуклонно прижимают к стене, задирая голову и глядя в глаза снизу вверх. Тот ниже, ощутимо ниже, и от этого ощутимого контраста Мишу ещё немножко ведёт. – Давайте начнём всё ещё разок, – шепчет Максим Олегович, и его лицо так близко, что Миша может посчитать каждую родинку на его лице и рассмотреть каждую крапинку в глубине его радужек. – Вы мне нравитесь. И я точно не считаю вас идиотом. По правде сказать, я считаю вас самым привлекательным мужчиной на свете. Миша сглатывает и подаётся ещё немного вперёд и вниз, ощущая чужое неровное дыхание на своих губах и обжигая своим чужие. – Вы мне тоже нравитесь, – выдыхает он почти что в поцелуй. – И мне всё равно, что вы нечисть. Меня это даже привлекает. Он видит, как стремительно расширяются чужие зрачки – странной формы, уже не круглые, но ещё и не вертикальные. Теперь они заполняют почти всю радужку, и глаза кажутся чёрными, тёмными, топкими. – Вы хотите?.. – Да. Их губы встречаются – но поцелуй выходит почти невинным, сухим и неловким. Миша дёргает уголком губ. – Как вы думаете, – тянет он, – Олег Сергеевич справится без нас тут полчаса? Максим Олегович целует его в челюсть, скользя губами по отрастающей щетине. – Я боюсь, мы управимся даже быстрее, – шепчет он, прихватывая мочку мишиного уха губами, и ох – в этот момент он склонен с этим согласиться. Он чуть отстраняется и смотрит в чужое лицо. Умиротворение спадает с него как маска, обнажая жажду – неприкрытую, жадную, первобытную. Наверное, в этот момент он понимает то, что перед ним не человек ни разу, лучше всего. Максим Олегович вталкивает его в первую попавшуюся подсобку, запирая дверь тяжёлым старомодным засовом, и не давая отдышаться впивается в губы. Поцелуй совсем другой – глубокий, мокрый и неряшливый. Миша думал, что такие поцелуи он оставил где-нибудь в своих приятных двадцати семи – но спустя десять лет он снова здесь, почти успевший забыть о том, как это здорово. А потом он чувствует, как его рот вылизывает раздвоенный, слишком длинный и тонкий для человеческого язык – и стонет в голос от этого осознания. Тот ощущается везде и сразу, щекочет нёбо, мажет по ряду зубов, обмахивает губы и проскальзывает едва ли не до горла, возбуждая ещё острее. Максим Олегович отстраняется на мгновение, прикрывает глаза, сбито дыша, а потом прижимается ртом к его подбородку. Поцелуи сыплются градом куда придётся – на шею, на скулы и челюсть, на ключицы и за ухом. Миша думает, что жертвоприношению, кажется, всё-таки быть – потому что он сейчас попросту умрёт под этими умелыми прохладными губами. Он откидывает голову, не до конца понимая, что делает, и выдыхает сиплое «пожалуйста», не до конца понимая, о чём просит. Доходит до него только когда тот снова отстраняется и приоткрывает рот, обнажая шилья клыков. Страх почему-то всё равно не приходит – он просто ещё сильнее обнажает шею и закрывает глаза, чувствуя, как его потряхивает от возбуждения и предвкушения. Когда клыки впиваются в кожу, пропарывая её насквозь, когда Максим Олегович делает пару жадных глотков с каким-то совсем пошлым влажным хлюпаньем, а потом проходится по коже раздвоенным языком, собирая капли и заодно зализывая рану, он думает, что не до конца осознаёт, на каком свете вообще находится. Глаза он открывает как раз вовремя, чтобы увидеть как тот опускается на колени. – Чем больше жидкостей, тем лучше шабаш, – подмигивает он, расстёгивая параллельно с этим мишин ремень. Миша откидывает голову назад, ударяясь затылком о каменную кладку и думая о том, что всё вообще-то крайне правильно. Самый древний способ получить энергию, самый примитивный способ её отдать – способ, которым с древнейших времён пользовались ведьмы и колдуны. Что может быть проще обыкновенной физической близости? Что может соединять мощнее, чем секс? Но когда горячий язык проводит по всей длине, когда щекочет головку тонким и влажным прикосновением, Миша не может терпеть физически. Он зарывается пальцами в длинные волосы и кончает с каким-то совсем уж позорным вскриком, чувствуя, как лампочки в голове не просто выбивает – они взрываются нахрен все и каждая. Максим Олегович сглатывает мощным движением и поднимается на ноги. Проморгавшись от оргазменной пелены, Миша расстёгивает чужой ремень, собираясь вернуть любезность хотя бы рукой, и вдруг замирает, обхватывая… – Упс, – немного наигранно фыркает тот, опуская глаза. – Особенности змеиной анатомии… Миша, не слушая его, ощупывает в деталях каждый сантиметр грёбаных двух членов, каждый из которых ощущается тоньше обычного человеческого, но при этом чуть длиннее, и… Миша задыхается от возникающих в голове картинок, принимаясь быстро, с оттяжкой дрочить, крепко прижимая оба члена друг к другу. Он думает, что однажды возьмёт один из них в рот, лаская второй руками. Что однажды точно так же обхватит их оба, потирая друг о друга и сжимая тесным кольцом пальцев, пока будет брать его сзади. Что однажды… может быть, рискнёт почувствовать в себе их оба сразу. А пока – пока Максим Олегович кончает с гортанным стоном, больше напоминающим всхлип, и сползает вниз по стене, закатив глаза. Миша опускается на пол рядом и нежно целует чужой висок. Пожалуй, Олегу Сергеевичу придётся ещё немного поработать в одиночестве – как минимум, им обоим нужно прийти в себя и ещё разочек признаться в чувствах. В такую ночь ведь – самое время.