***

      2000       вторник       — Смотри, смотри, вот ее тачка…       Алова безразлично взглянула на машину, припаркованную у обочины с другой стороны проспекта. Перевела взор на мечущуюся Зюзю. Та последние пару недель не выходила из образа Дитрих, закатывала глаза и трещала без умолку, но Алова была благодарна за то, что Зюзя всегда находит время побыть рядом.       Некоторое время назад Алька поняла, что если не станет ни с кем говорить, то свихнется по-настоящему, а не в виде метафоры.       — Ну, тачка, — согласилась она.       — Приезжает, прикинь, среди дня. Как будто думает, что я не появлюсь. Как будто имеет право вот так к ней приезжать!       — Зю, ты о чем вообще? — Алова соображала неважно и хмурилась после вчерашней дикой попойки в честь женского дня.       Они сидели у подъезда облезлой пятиэтажки на скамейке, сделанной из старой двери, которую кто-то криво приколотил к двум обрезкам шпалы.       Зюзя возмущенно обернулась. Она красилась в рыжий цвет, который ее категорически портил, носила береты, длинные пальто, длинные шарфы. Весь ее вид говорил о том, что она — стильная. У Аловой на этот счет имелись свои соображения, и, в сумме с абстиненцией, сегодня от Зюзи ее крючило.       В одном они оказались бесспорно похожи: их жизнь выглядела чередой утрат разной степени тяжести. Им было о чем поговорить, но Алова неустанно радовалась тому, что умеет вовремя заткнуться и ее собственная история, в отличие от Зюзиной, меньше похожа на античную трагедию, где кто-то кого-то насилует, все бегают в масках, кого-нибудь обязательно пыряют отравленным кинжалом и все втайне надеются на помощь бога из машины. Желательно — из БМВ.       — Ты что, совсем не понимаешь?! — Зюзя была распалена событиями, которые прошли мимо Аловой.       Последние два месяца она занималась сначала обустройством новых отношений, а потом эти отношения скорбно хоронила, оттого теперь и искала подходящую компанию. Пока Зюзя создавала шум, можно было ни о чем не думать.       — Будь другом, купи пива, — Алька принялась вытряхивать из карманов мелочь, — у меня мозги сохнут.       Пока Зюзя с оскорбленным видом ходила в магазин, Алова думала о том, какие, в сущности, бабы — суки. И совершенно непонятно, зачем надо варить всю эту кашу с приманками и ухаживаниями. Обласканное самолюбие не заслуживает последующей телеги проблем, которые, кажется, возникают просто из факта совместной жизни двух женщин. И если ты тащишь свою телегу неровно или недостаточно быстро, можешь быть уверена — ею тебя и переедет.       Алова впилась пальцами в голову и замычала: где-то там проходила свежая колея, оставленная тележным колесом.       «Засыпать хорошо, — вспомнила она, — хорошо засыпать вместе, уткнувшись носом в ее плечо. Плевать на все телеги мира, когда ты ощущаешь этот запах — твоей спящей женщины. Хуже, когда она начинает спать отдельно».       Зюзя поставила на скамейку две бутылки и села рядом, напряженно высматривая что-то сквозь кусты. Она явно собиралась что-то сказать, но не была уверена, что ее станут слушать.       — Валяй, — благосклонно разрешила Алька, ковыряя зажигалкой крышку на бутылке. Мир в перспективе становился голубым и зеленым.       — Вот она! — Зюзя вцепилась Аловой в плечо. — Смотри, скорее.       — Кто? — Алька прищурилась.       — Ну вот — она. Я тебе говорила…       В похмельной аловской голове что-то прояснилось. Вроде Зюзя оказалась втянута в страстный любовный треугольник, и, кажется, пришел момент узреть его вершину. Но разглядеть ровным счетом ничего не удалось. Черный автомобиль, внутри — человечек.       — Очень интересно, — согласилась она на случай очередного Зюзиного припадка.       — Аля-а, — Зюзя состроила мученическую мину и отчаянно потрясла ее за рукав, — ну ты совсем не смотришь. А она меня изводит. Приезжает и приезжает. Подарки Лельке дарит. Увозит куда-то — она потом мне ничего не рассказывает. Говорит, ерунда, просто катались… Сделай что-нибудь!       — Например? — изумилась Алова, стараясь отодвинуться подальше от ее цепких когтей.       Зюзя помолчала, будто решалась на нечто страшное, а потом выпалила:       — Уведи ее. Алова, я тебя прошу. Тебе же все равно — с кем.       Алька поперхнулась пивом.       Зюзя заботливо постучала ей по спине острым кулачком.       — Ну хоть разок посмотри, а? — Она нагнулась к Альке, заглядывая снизу в лицо.       Алова бесцеремонно отпихнула ее. Она терпеть не могла, когда посторонние теряли чувство дистанции.       — Зюзя… — начала она с угрозой и вдруг заржала неприличным смехом, закрыв лицо ладонями.       — Что? — обиделась та.       — Ничего, — Алова смеялась и никак не могла остановиться, — умеешь ты… делать предложения.       пятница       В поле зрения вплывает форменная юбка официантки.       На столе возникает белая чашка. Из чашки тянет густым запахом вишневого ликера, кофейной смолой, неминуемой катастрофой.       Собеседница снимает темные очки, пристраивает их на воротник майки, складывает на стол сцепленные руки.       Алова близоруко щурится в стену за ее плечом. На стене изображен исторический переулок европейского городка. Вероятно — Брюгге. Возможно — Вена. Не исключено — Прага.       Алова не хочет никаких деталей. Она точно знает: как только разглядит детали, точка невозврата будет пройдена.       Кофейня пуста, в узкие французские окна льется солнце, в солнце плывут пылинки, садятся на выступ смуглой ключицы. Чтобы не сосредотачиваться на этом, под столом Алова принимается загибать пальцы по одному, начиная с мизинца на левой.       Висмут.       Таллий.       Свинец.       В черную пепельницу опрокидывается первая сигарета. Тихо лязгают кольца. Алова вытаскивает зажигалку, застрявшую под чужой ладонью, чтобы присоединиться. Напарывается на выжидающий взгляд светлых глаз.       Нижний предел температуры плавления амальгамы таллия — шестьдесят один градус Цельсия.       Амальгама таллия вытесняет кровь, оседает на стенках капилляров мутноватым зеркалом. Алька старается дышать глубоко и бесшумно — так хрупко становится внутри нее от разогретого сплава, бегущего по венам. Одного неловкого движения достаточно, чтобы все сломалось, чтобы амальгама пролилась через край рта на столик, в кофейную чашку.       Индий.       Олово.       Ртуть.       Алька отводит взгляд, убеждая себя в том, что она вовсе не стоит на грани катастрофы. Ее плоская земля все еще надежно покоится на спинах китов. Звезды намертво приколочены к небесной тверди.       Собеседница улыбается Альке. Влажно блестят зубы, клыки чуть скошены к центру.       Белобородый мудрый бог щурит хитрый старческий глаз и демонстративно отворачивается. Он с особой иронией относится к людям, способным на память перечислить полный список легкоплавких металлов.       Время восходит по кривой и готовится миновать черту, после которой отступать будет нельзя. Отступать станет некуда. Ртуть, нагретая чуть выше абсолютного нуля, теряет электросопротивление и приобретает сверхпроводимость.       Кадмий.       Германий.       Цинк.       Алова протягивает руку через стол и проводит пальцем по чужой брови, гладкой, как соболья спинка.       вторник       — Лелька добрая. Просто теленок. Что эта тварь ей обещает — я не знаю. Знала бы — задушила! — Зюзя с жаром продемонстрировала на пустой бутылке, как именно жаждет поступить. — Она ее увозит с работы. Куда? Скажи, куда можно увозить человека каждый день, а?       Алька решила не озвучивать возникшие предположения. Зюзя разгорячилась настолько, что подошла к критической отметке, после которой своих перестают отличать от чужих. Рыжие кудри выбились из-под берета и прилипли к дитриховскому лбу. Стильный шарф размотался, повис хомутами.       — Ты успокойся, — Алова попыталась забрать у нее бутылку, — сядь, не накручивай себя… Артистка.       Зюзя сдула челку, обиженно засопела.       Алька пожалела, что пошла на эту встречу. Черт бы с ним, перестрадать можно и в вакууме. Уйти в учебу с головой, перечитать скопившиеся книги, заново научиться спать в одиночестве.       — Так хорошо все было, — горько пробормотала Зюзя. — Собаку подобрали, оставили у себя. И еще вот, смотри.       Она повертела рукой с копеечным колечком на безымянном пальце.       — Ну поздравляю. — Алова усмехнулась. — Теперь-то чего бояться? Гарантии у тебя есть.       Она кивнула на кольцо.       — Гарантии… — Зюзя скривилась. — Это у пылесоса — гарантии, а у меня одни проблемы… Сессия коту под хвост.       — На твоем месте я бы сначала разобралась с сессией, — осторожно предложила Алова.       Зюзя взметнулась, едва не выбив ей зубы бутылкой.       — Не надо со мной таким тоном! Ты не на моем месте! Это тебе вечно плевать на все, потому что там у тебя не сердце, а недоразумение. Если вообще что-то есть!       Она потыкала пальцем в направлении того места, где у Аловой располагалось недоразумение.       — Театр одной актрисы, — вполголоса прокомментировала Алька.       — Мне больно, — с нажимом сказала Зюзя. — Мне ужасно больно. А ты не хочешь понимать.       — Не хочу, — согласилась Алова. — Зю, жизнь несправедлива, прими как факт. На этом фоне сессия выглядит очевидным устойчивым моментом существования. Уж она-то не сбежит от тебя к первой встречной.       — Алова, — Зюзя нехорошо прищурилась, — тебе весело?       Алька вздохнула, покачала головой. Она ужасно устала от трагедий. Своих и Зюзиных.       Новая история начиналась, по обыкновению, когда заканчивалась предыдущая. Они едва не сталкивались, как автомобили, нарушившие правило дистанции.       Каждая трагедия мало отличалась от предшествующей. Склонность исполнять раз за разом танго на граблях не лечилась никакими средствами.       Любая история — независимо от того, хотела Алька войти в нее или влипала против своей воли, — начиналась с этого ритуального танца. С клятвы самой себе не повторять прошлых ошибок.       Алова смотрела на несчастную Зюзю и мечтала завязать с историями.       В отдалении хлопнула дверь. Машина у дальней обочины тихо заурчала, готовясь тронуться с места.       — Тише, тише! — Алова едва успела поймать за шарф Зюзю, замахнувшуюся бутылкой в сторону ненавистной соперницы, как осколочной гранатой.       — Чтоб ты сдохла! — Зюзя дернулась, но бутылку опустила.       — Это ты мне? — уточнила Алька.       — Ей, — та кивнула на удаляющийся автомобиль и всхлипнула: — Шлюха. Так хорошо все было…       пятница       Вибрирует нагретый воздух, сушит глаза. Алова сдвигает вбок решетку дефлектора на панели автомобиля, опускает окно.       Чужое смуглое запястье в узком металлическом браслете движется у самого ее колена — собеседница переключает скорость. Машина рвет черной мордой замерший проспект, забирает под себя разогретый асфальт.       Алька косится на остроносый профиль, отворачивается, подставляет лицо ветру, чтобы не выдать себя ни движением, ни словом. Она все еще рассчитывает сбежать при первой же возможности. Она умеет лгать так вдохновенно, что способна обмануть себя. Аргументы — один весомее другого — становятся в тесный ряд, и между ними нет ни малейшего зазора. Ей не нужны сейчас никакие отношения. Точка.       Она отстраненно наблюдает за скоростью, с которой движется все дальше от своих весомых аргументов. Замри автомобиль хоть на мгновение — и станет ясно, что весь ее мир едет в противоположную сторону. Но светофоры милостиво дают дорогу, перекрестки пусты. Сквозняк сносит в салон пепел подтаивающей сигареты.       — Слышала когда-нибудь про память металла? — говорит Алова, глядя в сторону. — Существуют сплавы, способные после деформации возвращать себе первоначальную форму. Для этого их нужно нагреть. Внутреннее напряжение в деформированных частях возвращает структуру в исходное состояние.       Ей можно такое говорить. В конце концов, последние несколько часов они только тем и занимались, что уничтожали кофе и умничали друг перед другом напропалую. Разница в десять лет выражалась в том, что Алькино умничанье казалось декоративным, а ее — всамделишным. Это пугает.       — Например?       В голосе, на половину тона ниже, чем минуту назад, проскальзывает бархат, обвивает и сжимает горло. Алова рассеянно теребит цепочку на шее, будто проблема в цепочке.       — Например, сплав титана и никеля.       Возможность побега маячит на горизонте позади, уменьшается в размерах. Надвигаются окна панельных высоток, наполовину утонувших в густых тополях. Алька бесшумно отстегивает ремень, не отрывая взгляда от хромированной ручки двери. Как будто у нее еще есть шанс сбежать       Собеседница улыбается уголком губ.       — Забавно. Как думаешь, если нас нагреть, мы сможем вернуться в исходное состояние?       На коленку Аловой ложится рука.       вторник       — Я тебе дам послушать… вот, сейчас… — Зюзя порылась в сумке и извлекла компакт, обернутый почему-то в обрывок газеты. — Группа такая. «Точная формулировка». Послушай, потом сразу вернешь. Не копируй только.       — А если скопирую — что случится? Десять лет секса не будет?       — Фу, какая ты грубая. Ну, меня попросили не давать, если попросят. Но тебе можно, ты же понимаешь. Только не говори никому, о’кей?       — Странная группа, — Алова пожала плечами и взяла компакт, — все вроде, наоборот, хотят, чтобы их слушали, переписывали и рассказывали.       — Они просили не говорить. Они, представь, в Питер ездили и там записывали.       — Тем более странно. — Алова вынула диск из газеты. Диск как диск, довольно дешевый, без опознавательных знаков. — Там про то, как лесбиянки по ночам пьют кровь христианских младенцев? Зачем такая секретность?       — Ну, они, короче, не хотят, чтобы кто-то знал. Они с филологического. — Зюзя сделала многозначительное лицо.       — Да, это, в самом деле, ужасно.       Алова в очередной раз поразилась, как тесен город, который вроде наименовали мегаполисом, а значит, жителей в нем достаточно, чтобы исключить случайные точки соприкосновения.       — А. Тогда я, кажется, знаю, — она спрятала диск в карман, — теперь могу поклясться — вряд ли перепишу.       — Тебе понравится, — твердо сказала Зюзя. Она была уверена, что Алова любит все, что отступает от нормы, и именно поэтому выглядит просвещенной. Ей тоже так хотелось.       — Вот, посмотри, что они мне еще дали. — Она выпростала из сумки ксерокопии и стала совать Аловой в руки.       В ксерокопиях оказались стихи.       Альке зачитала вслух первое, что попалось на глаза:       …Лечу гермафродита от мастита,       Геронтофила от геронтодефицита,       Царевну-Лебедь от бронхита и цистита,       Спасаю от простуды троглодита,       Лишь только для меня нет Айболита…       Она рассмеялась.       — По-моему, там нет ничего смешного. Это девочка из их группы написала. Она им еще некоторые песни пишет.       — Ага, — закивала Алова, — некоторые песни. Круто. У меня на том филфаке знакомый был, так он стихи о некрофилии писал. Из него творчество просто рвалось. Прямо на партах выцарапывал.       — Что ты можешь знать?! — Зюзя долго терпела и все-таки взорвалась. — Ты знаешь, что она, между прочим, скоро умрет? Я не вру! У нее, если ты не в курсе, рак мозга!       — Это, конечно, сообщает стихам особую прелесть, во все времена, — согласилась Алова, возвращая копии. Байку про умирающую талантливую поэтессу она слышала довольно давно, а поэтесса все никак не умирала. — Это все безбожно прекрасно, но, может, мы прервем диспут, и ты расскажешь, во что собираешься меня втянуть?       На театральном лице Зюзи возмущение слишком быстро превратилось в смущение, и Алова заподозрила неладное.       — Господи боже, — пробормотала она.       — Я вас… познакомлю, наверное, — неуверенно предложила Зюзя.       — Насколько я могу судить по твоей физиономии, ты на свои кровные сняла нам люкс для новобрачных.       — Нет. Просто сказала ей… — Зюзя потеряла в своей сумке нечто чрезвычайно важное и судорожно стала рыться, роняя на асфальт мятые автобусные абонементы.       — Сказала ей что?.. — Алова подбодрила ее нетерпеливым жестом, не предвещавшим для Зюзи приятного финала.       — Что ты… интересуешься, — закончила та, отыскав в недрах ридикюля пачку тощих сигареток.       — Потрясающе.       — Ты только не думай, будто я сводничеством занимаюсь. — Зюзя неловко зажала локтем сумку, в отчаянной попытке защитить зажигалку от сквозняка. — Я не занимаюсь. Не надо ржать. Перестань, я прошу! Ты не понимаешь, что происходит? У меня вся жизнь рушится, а ты ржешь. Тебе трудно помочь, я не понимаю?       Алова вытерла рукавом куртки набежавшие слезы — так смеялась.       Зюзе, наконец, удалось прикурить. Она разогнала рукой дым, поморщилась, рассматривая кончик сигареты, словно там тлело нечто чрезвычайно гнусное. Алька с интересом ждала продолжения. В районном молодежном театре Зюзя слыла примой, и теперь Алова доподлинно знала, с чем это связано.       — Она далеко не красотка, конечно, — продолжила та, презрительно кривя губы. — Старая — тридцать или около того. Точно не знаю, но вроде у нее есть какие-то дети. Может, и нет. Работает не знаю кем. Одни говорят, типа большая шишка какая-то, другие — что секретарша. Я точно не в курсе. Мне неинтересно все это. То есть ты понимаешь, что такое секретарша? Она Лельке подарки дарит через день, а эти ее дети сидят голодные. У них, видите ли, мама на прошлой неделе в лесбиянки подалась.       — А много ль корова дает молока? — пробормотала Алова и тоже закурила, чтобы лишний раз не расстраивать Марлен Дитрих истерическими смешками. — Да мы молока не видали пока…       — Вечно ты так! — Зюзя швырнула сигаретку оземь.       — Зю, я поеду. Дел много. — Алька встала, отряхнула штаны. — Предложение, конечно, интересное. Отказаться трудно. Поверь, натурально наступаю себе на горло.       — Я не поняла… — начала Зюзя.       — Да все ты поняла. — Алова с заботой поправила на ней шарф. — Если будут еще предложения — звони, не стесняйся.       пятница       Опрокинутая чашка делает половину оборота в кофейной кляксе и замирает, издав тонкое дребезжание. Алова разглядывает люстру на потолке.       Нагретые структуры возвращаются в исходную форму. Смещенные атомы приходят в равновесие. Она силится вспомнить, какой была до этого мгновения, когда деформация еще имела над ней власть.       — Обратимое смещение кристаллической решетки, — произносит она одними губами.       Из полутьмы выступает стеллаж, забитый книгами и папками. Бардак загораживают дипломы в рамках.       — Все-таки секретарша с детьми? — уточняет Алова. — Или большая шишка — без? Или наоборот.       Смех.       Переживший катастрофу мир покоится в нежной пропасти. Кровь замедляет бег, постукивает в барабанные перепонки размеренным пульсом. Алька с опаской гладит руку в узком браслете, лежащую на ее животе.       — Ненавижу детей, — предупреждает она, поворачивает голову.       Совсем близко от ее лица оказывается глаз, внимательный и изучающий. Амальгама таллия выливается из него, стынет на скуле широкой полосой. Сбегает на скомканный плед.       Алька стирает ее пальцами.