Там черти пируют...

«Я ихних божков боялся, нечисти всякой.

Там, в лесах они так и кишат»

Г. Сенкевич, Крестоносцы

Во тьме леса кто-то есть. Кто-то прячется за стволами могучих древ, выжидает хищным зверем, готовясь накинуться и растерзать забредшую в ее владения живую душу. Поднимешь к небу взгляд, с отчаянной надежной будешь искать свет звезд, луны… ничего — густая крона не пропустит в свой чертог и проблеска. Феликсу кажется, что лес уже давно пожрал его, и теперь он, отставший от своего князя, от своего войска, угодил в утробу этого монстра. Факел его еще горит, но долго так не протянет. Когда огонь погаснет, когда нечему будет освещать неведомый путь, тогда-то пуща окончательно возьмет верх в их противостоянии. Польша не из трусливых! Он, хотя и молодая нация, уже множество раз сражался за свои земли, чувствовал боль, видел страх, видел смерть… Его люди славятся своими силою и храбростью! Но в здешних местах, оказавшись оторванным от родных городов, полей и церквей, Феликс не знает как быть. На его груди крест, и он хватается за него свободной рукой, до отметин прижимая к сердцу. — Pater noster, qui es in caelis… Польша бормочет молитву. Он знает, что здесь, в диких лесах, водятся языческие божки и черти. Чистая, христианская душа для них представляется лакомым кусочком. Ксендзы могут говорить что угодно, но люди во все времена знали, что темные силы не дремлют, а поджидают вот таких вот забредших вдаль от праведной стороны странников, воинов, чтобы утащить в преисподнюю и сварить в адском котле. Мгла будто бы сгущается вокруг Феликса, протяни руку — она исчезнет. Пламя его искрится предсмертно и потухает. Хруст ломающейся ветки и Польшу обволакивает влажная тьма. Он захлебывается, барахтается, пытаясь выбраться на поверхность, но болото не поддается на немую мольбу, оно, как и все в этом лесу, живое… и злое. Оно не пропустит его дальше топтать не свою землю. Видимо, духи этих мест рассвирепели от такого наглого вторжения. Феликс не помнит как в последний момент успевает схватиться за что-то и выкарабкаться на устойчивую поверхность. — Далеко забрался… Голос неведомого существа раздается над головой. — Статный, юный, в богатом облачении… неужто сам княжий отпрыск к нам пожаловал? Польша подскакивает на ноги и оглядывается по сторонам — никого. — Эй, глупый, — откуда-то сверху, с дерева, раздается хохот, — Глаза разуй и голову подними. В каком-то непонятном ему самому то ли страхе, то ли гневе Феликс повинуется и устремляет не только взгляд, но и лезвие меча на лесного черта. — Плохо дело, — языческое отродье сидит на дереве и болтает свешенными голыми ногами, — Гость не должен наставлять на хозяина оружие в его же доме. Мрачный туман рассеивается и Польша может разглядеть представшего перед ним божка. Он сидит совсем не высоко и хищно улыбается, глядя на Феликса сверху вниз. На его стопах отсутствует обувь, но зато плечи покрыты толстым мехом. — Хозяина?.. — Ну а кого же? — незнакомец недовольно приподнимает бровь, но тот час же заливается смехом, — Это ведь мой лес, и все, что за лесом, тоже мое! — он раскидывает руки, демонстрируя необъятные просторы собственных владений. — Я пришел из мазовец… — Поверь, я знаю откуда ты. Феликс на миг робеет и от досады плюет под ноги — конечно, этот черт говорит с ним по-польски. Где-то за спиной Польша вдруг слышит человеческие голоса и, повернувшись, вдалеке замечает странные мерцание огней. — Пойдешь со мной? — эта фраза даже не звучит вопросом. Феликс вновь смотрит на «хозяина» здешних мест. Тот неожиданно переместился и уже вниз головой свисает с дерева, словно летучая мышь… точно нечистый — думает про себя поляк, но, поддаваясь искушению, отвечает согласием.

***

Звуки людских голосов, смеха, топота, плясок и еще неведомо чего раздаются все ближе и ближе. Феликс хочет вновь вынуть из ножен меч, но не решается — одному ему все равно не выбраться из чащи. А дьявольский спутник его тем временем гордо вышагивает, почти на слепую обходя торчащие из под земли корни. Что-то нехорошее творится там, откуда доносятся звуки празднества. Польша чувствует это, но идет следом за лесным незнакомцем. — Я Торис, кстати, — подает тот голос, оборачиваясь, сверкая широкой улыбкой. Кажется, у этого существа клыки… Они наконец доходят до сосредоточения света и гомона. Перед Феликсом предстает действительно ужасающее и поражающее воображение зрелище. Посреди выжженного, будто проплешина в волосах, поля сооружен невиданных размеров костер, пламя которого только чудом не касается верхушек деревьев. Вокруг же него в забытье пляшут люди. Молодые женщины с распущенными волосами задирают подолы юбок и скачут на плечах крупных, коренастых мужчин, дети, надев маски зверей, бегают друг за другом и выкрикивают животные звуки, веселясь. На этом языческом торжестве нет места воплощению праведной христианской страны. Польша хочет сбежать, но Торис хватает его за руку и тянет в кружащуюся, хохочущую и пьяную толпу. Перед глазами все плывет, но Феликс, кажется, не может вырваться, его словно притягивает к ритуальному костру. Обрядовый танец не останавливается, а странная музыка вливается в уши, заполняя голову, не давая мыслить. Польша чувствует, как его губ касается кубок, а в горло вливается пьянящий мед. Торис наполняет емкость снова, и снова приставляет к нему эту отраву, от которой мозг превращается в вязкую субстанцию и становится… становится хорошо. Феликс уже сам рад подхватывать девок за ляжки и сажать на плечи. Худенькая, белокурая девчонка толкает его на землю и седлает его спину, словно коня. После же, дети-звери надевают на него козлиную маску и накидывают солому. Польша смеется, он кружится в языческой пляске, пока маска не слетает, а на лицо не приземляются багровые капли. Бык разрывается ревом. Его кровь окропляет толпу. Феликс видит Ториса, у того в руках топор. Он рубит шею животному, и на третий удар голова быка отлетает к ногам поляка. Люди вокруг ликуют, вознося хвалу своим богам. Польша должен испытывать омерзение, но… но он пьян и отупело счастлив. — Нравится? — дьявол с темно-зелеными, как болото, глазами сует топор под пояс и подходит ближе, когда за ним тушу перетягивают к костру. Феликс не понимает, что отвечать. Думать не хочется, он и не думает — он хохочет. Смех скапливается в животе и вырывается каким-то бешеным потоком, кажется, не остановиться. Его грудь почти что разрывается от истерики, а дыхания перестает хватать. Ему хорошо… как же ему хорошо! Торис стоит напротив, ухмыляется, облизывается, как хищник, получивший наконец заслуженный ужин. Музыка резко замолкает. Замолкают и голоса людей. Польша наконец может остановиться и отдышаться, но не успевает. Он оглядывается по сторонам. — Что? — в пустоту спрашивает он, ведь никто ему не ответит. На головах у язычников животные маски. Их нарисованные мертвецки-застывшие глаза устремлены на него… Только лесной божок все тот же, улыбается, демонстрируя небольшие клычки. — Ну а теперь, — хлопает в ладоши он, — время для главного дара покровителям нашим! Толпа язычников движется к нему, к Феликсу, тянет руки… он хочет ухватиться за крест, но на груди ничего нет. Перед тем, как людская масса обрушивается, Польша замечает, как Торис кидает золотой христианский символ в костер.

***

Разорвав на нем одежду, Феликса привязывают к столбу. Толпа в масках выкрикивает что-то на своем языке, ожидая жертвоприношения, дабы наконец задобрить жестоких богов. Он все еще не может здраво мыслить — мед разлился по телу ядом. Торис подходит к нему, смотрит нежно и, немыслимо, приближается к лицу, слизывает с щеки кровавые следы предыдущей жертвы. Смакует, довольно мурлычет, проходится языком по подбородку, по другой щеке, по губам, неприятно задевая клыками. Только насытившись, отстраняется. — Вкус твоего страха мне милее, — тихо говорит он, заправляя за ухо светлые волосы Феликса. Торис отходит и дает знак толпе: можно. Люди в масках и шкурах зверей подходят, бросают полена к ногам Польши и становятся в круг, наблюдая за обрядом. Нечистый лесной дух снова оказывается рядом, поджигая факелом образовавшийся костер. Он смотрит прямо в глаза и улыбается: — Ты будешь жить, — говорит дух этой дикой земли, — Мы еще встретимся… Феликс поднимает к небу глаза, и наконец ночная тьма отступает.