Цена.

Шэнь Цинцю протянул руку, и мягкий, нежно-лиловый лепесток опустился ему на ладонь. С неба падал снег, порывистый ветер развевал подолы белого ханьфу, а мороз уже покрыл лёгким румянцем бледные щёки горного мастера. В этом мире шёл сезон, именуемый как Начало зимы — по идее, это был конец первой декады ноября, как он посчитал по привычке своей далёкой жизни как Шэнь Юань, — но Древо Зимнего Цветения цвело вопреки всем бурям и холодам, радуя взгляд необычными соцветиями. Чем-то сие творение фантазии братца Самолёта напоминало мэйхуа, что тоже уже в конце зимы начинала красоваться алыми цветами; но, в отличие от китайской сливы, по желанию автора, Древо Зимнего Цветения от конца осени и до конца зимы не переставало облачаться в лиловый наряд, пока весна не вступала в свои права. Тогда оно засыпало до сезона Выпадения инея — в конце концов, на этот период и без неё было, чем любоваться. Стоя на заснеженной поляне, Шэнь Цинцю вспомнил Шан Цинхуа с благодарностью. Именно это дерево тот придумал не из прихоти или в качестве сюжетного двигателя, а исключительно, чтобы в мире было нечто не совсем обыденное, умиротворяющее и дающее хоть какую-то надежду на то, что зима в любом случае заканчивается, и весна обязательно придёт. Не в случае главы пика Цинцзин. Бывшего главы. В его душе бушевали зимние ветра, казалось, навечно поселившиеся там и не дающие тепла. Его мечты погибли в жестоком огне чужих прихотей; его желания подменились покорностью и исполнительностью; его личное пространство было сожрано настолько, что даже сны он уже не смотрел самостоятельно!.. А его тело давно забыло, каково это — существовать без боли. Но этот мир стоил того, чтобы продолжать жить! За несколько лет он так привык к нему, что свою родную вселенную вспоминал, хоть и с ностальгией, но без тоски, как было поначалу. Шэнь Юань полюбил это место настолько сильно, что не представлял себе, как жить дальше в современном Китае. Его семья, должно быть, огорчилась, когда та его версия так неожиданно умерла, но, в конце концов, родители, братья и сестрёнка — они были друг у друга, а он, критик новелл и романов в жанре сянься, всегда вёл себя отчуждённо. Зато здесь у него появилось достойное занятие — он стал очень хорошим учителем, и по праву гордился своими учениками, каждым из них. У него был неплохой глава школы, заслуживающий уважения — пусть до сих пор не знающий о личности Шэнь Цинцю, но было бы жестоко объяснять ему, что Шэнь Цзю больше нет в этом мире. Его настоящей, дружной и верной семьёй стали заклинатели хребта Цанцюн, которые в одну минуту встали на его сторону, услышав обвинения Цю Хайтан. И отдельно взятым от всех остальных человеком перед мысленным взором Шэнь Цинцю появился лорд Байчжань. Они так и не объяснились, когда, смирившийся со своей участью и практически приговором Системы, Шэнь Юань сказал Юэ Цинъюаню, что уходит с Ло Бинхэ. На тот момент любые разговоры с шиди казались ему бессмысленными, тем более, что говорить правду он никому не собирался. Хотя и понимал, что Лю Цингэ заслуживает хотя бы нормального человеческого прощания. Достаточно было вспомнить о тех пяти годах, когда глава пика Ста битв раз за разом проигрывал полудемону в борьбе за мёртвое тело своего шисюна. Раз за разом жертвовать своей репутацией бога войны. Доказывать свою преданность уже мёртвому человеку, который никогда тебя не поблагодарит (опустим, что Шэнь Цинцю был жив на самом деле). В тысячный раз принимать поражение — и всё равно возвращаться! Да, для Лю Цингэ понятия чести, дружбы и привязанности были однозначны: если он кому-то и дарил своё расположение, то шёл до конца. Но нет. Шэнь Цинцю не попрощался, ничего не сказал шиди Лю по поводу его преданности (хотя очень хотелось), а просто сложил с себя обязанности главы пика и подчинился всем требованиям капризного, эгоистичного и жестокого ребёнка, для которого одним из определяющих его личность фраз, стала: «Хочу!!! И только попробуйте мне это не дать!!!. Весь ваш прекрасный и совершенный мир полетит в Бездну, если вы осмелитесь возразить такому великому и совершенному мне, потому что у меня было тяжёлое детство, меня никто не любит, я выжил в аду (только потому, что на тебе ореол Главного Героя, иначе ты бы вообще туда не отправился!). Поэтому вы все мне должны, и делаете то, что я хочу!». Примерно в таком ключе Шэнь Цинцю был вынужден выслушивать жалобы, когда они поселились в северной предгорной местности. В какой-то степени ему было даже интересно, а насколько может сработать известный по родному миру Стокгольмский синдром? По сути, его не захватывали в заложники и не похищали, но нахождение рядом с Ло Бинхэ всё же нельзя было назвать добровольным. Просто мир, созданный одним неуёмным, вечно позитивным и, что уж греха таить, не самым плохим автором, заслуживал право на дальнейшее существование! Хребет Цанцюн с его наследием просто обязан дарить этому миру заклинателей! Друзья Шэнь Цинцю, самые лучшие люди, которые только могли быть, заслужили свою спокойную жизнь. Лю Цингэ… ну, в его судьбе вряд ли что-то поменяют истинные чувства Шэнь Цинцю. И одно нелепое признание от его не самого идеального шисюна тоже не способно хоть чуть-чуть изменить ситуацию. Потому лорд Цинцзин выбрал молчание. А вот Ло Бинхэ в его признаниях не нуждался — ему был нужен его учитель во всех имеющихся смыслах, и его не волновало, что именно сам учитель при этом чувствует. Как и Систему: она требовала от Шэнь Цинцю прогиба под собственные стандарты, а полудемон считал само собой разумеющимся, что если он любит (по его понятиям), то и его должны любить в ответ. Через несколько месяцев обитания в уединённом месте, где, кроме горного лорда и его ученика, никого поблизости не было, Шэнь Юань отчётливо понял, что он готов найти и прибить того шибко умного психиатра, который выдвинул понятие Стокгольмского синдрома. Потому что эта грёбаная схема ни хрена не работает! Он надеялся, что привыкнет. Нет, он не привык. Полюбить — тем более не смог. К тому же демонический император делал всё, чтобы у, и без того слабых, чувств Шэнь Цинцю был повод ослабевать быстрее. Ло Бинхэ не щадил своего учителя ни в моральном, ни в физическом смысле. Он использовал возможность пожаловаться на свою горькую долю, чтобы его пожалели и приласкали. Любая ласка оценивалась как приглашение к близости. Любая близость была сродни пыткам. В такие моменты Шэнь Юань мысленно проклинал всех любителей БДСМ и их сопливые восхищения тем, какие крутые отношения могут быть у садистов и мазохистов. Его спасало только абстрагирование от многочасовой сессии, полной боли и криков. Ло Бинхэ не спрашивал, от чего именно кричит его партнёр — от боли, унижения, удовольствия или чего-то ещё. Если ему пытались отказать (и такой горький опыт был!), он превращался в демонического зверя, прибегал к своим кровяным паразитам, и дальше уже шло ничем не прикрытое изнасилование. Про синяки, кровавые метки и содранную с мясом кожу можно было и не говорить. Однажды Шэнь Цинцю недели три не мог ходить — «нежный» супруг сломал ему ногу в нескольких местах. Оправдывался тем, что увлёкся. Несколько дней Шэнь Цинцю пролежал в горячке, очень надеясь, что больше не очнётся никогда. После этого Ло Бинхэ стал опасаться излишне сильно травмировать тело учителя — оно ведь могло и не выдержать. С каждым мгновением бывший глава пика Цинцзин чувствовал, как в нём не остаётся никаких, даже призрачных, чувств к своему ученику. Если раньше он пытался вспоминать ласкового ребёнка, которого любил и мысленно называл только Белым Лотосом, то теперь тот мальчик был отделён от этого существа, что по определению не могло вызывать внутри ничего светлого. Только стылую, безнадёжную ярость, которая не может помочь. К ней примешивалась тоска по прошлой жизни, где остался пик Цинцзин и связанные с ним воспоминания. Ревнивый до помутнения рассудка Ло Бинхэ запретил ему видеться с кем-то, кто представлял опасность, а это был каждый человек в радиусе доступности. Исключение было сделано только для Шан Цинхуа, и то только потому, что его брак с Мобэй-цзюнем поставил главу пика Аньдин в разряд безопасных людей. Когда через год после начала совместной жизни у Ло Бинхэ нашлись дела с Мобэем, супруг последнего почтительно попросил демонического императора о встрече со старым другом, если только тот сочтёт возможным. Неохотно, скрипя зубами, но Ло Бинхэ позволил своему учителю и его собрату поговорить наедине, отправившись в демонические земли с владыкой северных земель. Едва услышав, что Ло Бинхэ ушёл, Шэнь Цинцю буквально выполз из своей комнаты, чуть ли не падая на суетливого хомяка. — Братец Самолёт! Как же я рад тебя видеть! — от неожиданных объятий Шан Цинхуа остолбенел, боясь, что за это время с учёным что-то случилось, раз он обниматься лезет с тем, кого прежде только как собутыльника и признавал. Шэнь Цинцю, сообразив, что в их случае столь тесный контакт не особо уместен, извинился и похромал к ближайшему мягкому месту — куче циновок, чтобы устроиться на них, потому что стоять было всё ещё больно. — Присаживайся, братец Самолёт, — приветливо махнул на те же циновки Шэнь Цинцю, — я правда очень рад тебя видеть. Шан Цинхуа присел рядом, вглядываясь в товарища-попаданца, и чуть не присвистнул в тихом ужасе: Шэнь Юань выглядел… просто кошмарно. — Братец Огурец… — с трудом выдохнул ошарашенный автор, — ты не очень… хорошо выглядишь… — Скажи прямо — отвратительно, — усмехнулся Шэнь Цинцю, — я знаю, как я выгляжу, и стесняться тут нечего. Ухоженный, величественный, безукоризненный в своём облике учитель пика Цинцзин исчез. Сейчас перед Шан Цинхуа сидел потрёпанный жизнью, исхудавший, бледный мужчина с глубокими тенями под глазами, почти безжизненным, больным взглядом и абсолютной безнадёжностью в образе. Шэнь Цинцю не носил одежды цвета цин, теперь на нём были белые траурные одеяния из грубого материала, дополненные чёрной плотной тканью на плечах; длинные, неухоженные волосы были собраны простой, без изысков, заколкой, а веер — постоянный атрибут мастера Шэня — отсутствовал, скорее всего, за ненадобностью. — Господи, боже мой, во имя небожителей и всех предков! — ахнул Шан Цинхуа, — что… случилось? — А как ты сам думаешь? — скорбная складка вокруг рта несчастного учёного явно указывала, что такие глупости спрашивать не стоит. — Это… Бинхэ, что ли, тебя так извёл? Да ну, не может быть… Он же любит тебя?.. Вместо ответа Шэнь Цинцю с трудом приподнялся. После утренней пыточной сессии любовник так и не дал ему обезболивающее, обидевшись; на этот раз поводом послужила просьба от Шэнь Цинцю оставить его в покое хотя бы в снах — потому что и там полудемон не собирался давать ему свободу, постоянно вмешиваясь в них и назойливо настаивая на беседах о том, как же прекрасно, что они наконец-то вдвоём, и больше им никто не нужен. «Учитель, разве плохо, если мы не будем расставаться даже во сне? Почему вы так хотите запретить этому ученику быть к вам как можно ближе?! Или вы что-то от меня скрываете?!» Истерика на полчаса, далее безжалостный секс на два часа и, как итог, отказ от применения любых обезболивающих средств, пока Шэнь Цинцю не образумится. Так вот, с трудом приподнявшись, Шэнь Юань оголил спину и продемонстрировал её Шан Цинхуа. Мог бы и всё, расписанное всевозможными способами, тело показать, да только потом пришлось бы откачивать неподготовленного товарища, и зачем ему это? Услышав позади какой-то задушенный всхлип, бывший лорд повернулся к нынешнему, который без слов протянул ему сосуд с вином. — Прихватил с собой. Забыл отдать. Пей, — раздельно проговорил хомяк, видимо, переваривая то, что увидел. — Это — его любовь, братец Самолёт, — Шэнь Цинцю сделал большой глоток крепчайшего вина и не закашлялся. — А… почему ты так… странно одет? — Потому что все мои ханьфу из той жизни он сжёг, когда я сказал, что мне не нужны ни украшения, ни одежда, так как своего достаточно. Тогда драгоценный супруг предал огню мои вещи, гребни, веера и прочие дорогие сердцу безделушки, сказав, что теперь купит мне сам то, что я пожелаю. Всё, что он мне притащил потом, я отказался даже примерять, не что носить, и, по его примеру, тоже устроил около нашего дома Ночь Сожжения Барахла. Он тут же бросился в слёзы, заорав, что я не ценю того, что он для меня делает. Я в ответ заметил, что среди сожжённых им вещей были те, которые мне дарили мои ученики и друзья. Тут его ор стал ещё громче, потому что он обвинил меня в том, что какие-то посторонние люди мне дороже, чем он, который, вообще-то, мой муж. — Ну ни хрена ж себе!.. — у Шан Цинхуа не было ни слов, ни даже ругательств. — А похудел ты так, потому что тоже отказываешься есть то, что он тебе готовит? — догадался многоопытный автор. Друг кивнул: — Ага. Я сам научился, и у меня неплохо получается. Но на еду в его исполнении я даже смотреть не могу — с души воротит! Он пытался мне продукты не давать, так понял, что с голоду загнусь я быстрее, чем съем что-то из его рук. Ничего, зато я инедию две недели практиковал, — и бессмертный мастер Сюя снова тяжело усмехнулся. Зная, что Ло Бинхэ готовит не просто отлично, а божественно, Шан Цинхуа боялся представить, какую же он мог причинить боль своему учителю, чтобы его блюда вставали поперёк горла. Подумав, пока друг допивал вино, он произнёс: — Так ты согласился с ним жить вовсе не потому, что хотел этого? Ты это сделал, чтобы он оставил в покое всех, кого ты любишь? — Твоё здоровье, братец Самолёт, — и Шэнь Цинцю вылил остатки пойла себе в горло, — хорошее вино, кстати, поблагодари Мобэй-цзюня за меня. Ягоды из демонических земель севера прекрасно подходят для любого напитка. Твой мир замечательный, — внезапно перешёл он на серьёзный тон, — как бы я не ругал тебя в комментариях, мне очень нравится то, что ты создал. Да, я полюбил и своих учеников, и коллег, и работу. И мне совсем не хочется, чтобы это полетело хули-цзин под хвосты. Я знаю, что ты счастлив в своих отношениях, и рад за тебя — хотя бы для одного из нас эта история должна закончиться хорошо. — Но… Так нельзя! — вскричал автор, подскакивая на месте, — ты платишь непомерную цену за то, чтобы этот мир жил спокойно! И этого даже никто не знает! — Вот и будь любезен не болтать, — уставший голос лорда Цинцзин посуровел, — я сам так решил, когда понял, на что Бинхэ способен в своём безумии. Ему плевать, если кто-то погибнет, ему важны только его чувства и желания. Остальное может катиться ко всем чертям. — Да разве это похоже на такое чувство, как любовь? — Шан Цинхуа бросил выразительный взгляд на тело своего собрата, гадая, что же ещё там скрыто под слоем убогого ханьфу, очевидно, где-то подобранного, раз уж все вещи от Ло Бинхэ превратились в пепел. — Мой Король меня не колотит смертным боем и, тем более, не насилует. Это поначалу мы не могли поладить, ну… до того, как объяснились друг с другом. И сейчас мне вообще жаловаться не на что. К тому же он демон, а твой-то полудурок среди людей вырос! Как он может думать, что ты ему ответишь взаимностью, если ведёт себя как садист! — Мне достаточно того, что его садизм только на меня и распространяется, — отозвался Шэнь Цинцю, — иногда очень хочется сдохнуть, но он же не даст мне так запросто умереть. Придётся жить — столько, сколько мне и отмерено. Знаешь, я уже давно задумываюсь о том, что судьба человека-палки была бы не такой мучительной. — Боюсь, что Шэнь Цзю с тобой бы даже согласился, — печально кивнул маленький заклинатель. Затем подошёл к другу и ободряюще сжал его плечо. — Слушай, братец Огурец, ты только не сдавайся, ладно? Я что-нибудь придумаю, это же мой мир, ты сам говорил, что в нём столько всего есть, даже так сразу и не вспомнишь. Один раз получилось, может, и во второй выйдет, а? — В тот первый раз ты же меня и сдал! — Я не думал, что наш полудемон настолько помешанный, — виновато вздохнул пристыженный хомяк, — и не представлял, насколько жестоким он может быть с тем, кого, вроде как, любит. — Да не любит он никого. Он просто вымещает злобу. А я для него — вещь, которая должна принадлежать ему. — Я что-нибудь придумаю, обещаю. А пока думаю, мы тебе с Королём вина передадим и мази обезболивающие. Только спрячь их подальше, чтобы твой полудемон не нашёл. Шэнь Цинцю снова поймал лиловый лепесток. Шан Цинхуа сдержал слово, и они с Мобэем передали ему обещанное. А судя по тому, что в мире заклинателей по-прежнему царила благодать, он не рассказал никому и о реальном положении, в котором оказался Шэнь Цинцю. Вот и хорошо, спасибо ему за молчание. Только сам автор не появлялся на горизонте уже давно. Видимо, так и не нашёл способ помочь. Что ж, бывший глава пика Цинцзин и не ждал этого. Но, возможно, ещё не всё потеряно… Ло Бинхэ по-прежнему не собирался отпускать его, не давая ни дышать, ни жить; наличие кровяных паразитов отрезало все возможности сбежать, так что горный лорд и не пытался. Наказание было бы неизбежным, а ему хватало и обычных сессий. Ничего, он ещё продержится, его отросший за время заточения цинизм и мрачный сарказм сделали его более толстокожим, чтобы защитить душу от погружения в полную безысходность. В конце концов, как он и сказал братцу Самолёту, этот мир был слишком хорош, пусть даже ограниченный для Шэнь Юаня только одним домом и садом, где сейчас цвело прекрасное Древо Зимнего Цветения. И только мысли о Лю Цингэ иногда тревожили сердце, заставляя по-настоящему грустить.