Чудовище

А дом будет полон чудовищ —

Чудовищ, влюблённых в себя.

Гр. Пикник.

      Владик похож на меня так, будто с моего портрета сделали куклу-ребёнка — немного курносый нос, завивающиеся каштановые волосы, карие глаза. Может быть, поэтому я чувствую себя так отвратительно, когда Лена орёт на него — будто она орёт на меня. Может быть, поэтому я не могу полностью понять, насколько больно ему — ведь он продолжение меня. Не самостоятельная единица. Не совсем человек.       Может быть, я так себя просто успокаиваю. Не хочу думать, что я настолько отвратителен, что позволяю жене обращаться так с людьми.       Сам я давно уже не человек.       Я думал, что всё будет идеально. Жена — ослепительная красавица-блондинка с прекрасным образованием, пышная свадьба, современная уютная квартира. Отличная работа и у меня, и у жены. Ребёнок — сын. Гордые за меня родители.       Решил бы даже, что всё идеально, но Лена так не считала.       Я всегда был плохим.       Я уронил кольца на свадьбе. Лена очаровательно улыбнулась и сказала: "Милый, я не верю плохим приметам", а в первую брачную ночь кричала, что я испортил всю свадьбу. Дело было не только в кольцах. Я выпил на два бокала больше, чем следовало, и выставил себя алкоголиком; слишком низко положил руку на её талию при танце, и она чуть не сгорела от стыда; был неуклюж на одном из конкурсов и слишком громко и некрасиво пел на другом…       Сама она поёт замечательно, у неё настоящий талант, который передался и нашему сыну. Но, когда Владик пытается петь, она неизменно велит ему умолкнуть. Не потому, что она не любит пение, но потому, что её не устраивает его непоставленный голос.       Непоставленный голос дошкольника.       Она хочет, чтобы всё было как на картинке. Красивой картинке. И неважно, сколько жизни будет в этой картинке и будет ли в ней жизнь вообще.       Иногда мне кажется, что она безумна. Иногда я уверен, что мне не кажется.       Она называет Владика криворукой тварью за то, что он разбил очередную чашку, и за то, что хотел помочь ей с готовкой обеда. Меня же проклинает за то, что я не помогаю ей с сыном — но я не знаю, как ей помочь, чтобы не нарваться на скандал за забрызганную на прогулке одежду, за разрешение поиграть с соседской собакой, за то, что не заставил поздороваться с бабками на лавке, и за многое, многое другое.       Владик становится всё более нервным с каждым месяцем, с каждой неделей, с каждым днём. По ночам он просыпается с криками или рыданиями; я делаю вид, что сплю — потому что понятия не имею, как его успокоить, потому что боюсь встретиться с Леной, да и просто потому, что не я его до такого довёл, почему вставать должен я?       Она неизменно просыпается и идёт утихомиривать его. Она надрывно орёт, что он подонок и мерзавец, что он будит её перед долгим рабочим днём, и когда-нибудь она вышвырнет его за это в окно. Владик рыдает до истерик, до рвоты, но в конце концов всегда успокаивается и умолкает.       Я успокаиваю себя тем, что она его не бьёт.       Однажды Лена велит мне пойти и убрать за ним, и я бреду в его комнату, подгоняемый страхом, что она закричит снова, уже на меня. Владик лежит в кровати и больше не плачет; когда я подхожу к нему, он смотрит воспалёнными глазами из тёмных кругов под ними, как неупокоенный дух из мёртвых глазниц.       Я вытираю его испачканное рвотой лицо, шею, меняю постельное бельё и пижаму. Он молчит, губы совсем сухие, и, кажется, я понимаю, почему в конце концов он всегда умолкает, и, кажется, не понимаю, почему он всё ещё жив.       Если я принесу ему воды, он ведь не заревёт снова?       Владик пытается что-то сказать, но голоса у него нет.       — Я сейчас, Владик, — говорю я и иду на кухню. Я должен принести ему воды, даже если он заплачет, как только в его организме окажется достаточно жидкости. Потому что, если я этого не сделаю, он действительно может умереть.       Это положит конец нашему чудовищному браку. И едва ли нас посадят. Мы сможем сказать, что вечером он не захотел пить, а утром было поздно. Но мы никогда не оправдаемся перед нашими родителями.       Владик пьёт, давясь и с трудом сдерживая тошноту. Я придерживаю его спину; спина дрожит.       Выпив всю воду, он протягивает мне пустой стакан, крепко сжимая его обеими руками. Боится уронить, так сильно боится, что, даже когда я начинаю брать у него стакан, отпускает не сразу — и тут же съёживается, словно я начну орать на него за то, что не отпустил.       Не начну, Владик. Я же не твоя мамаша.       Укладываю его на подушку. Он смотрит, смотрит и смотрит. Неуютно.       — Папа, — еле слышно, сипло говорит Владик, — давай убежим.       — Ну что ты, сынок, — я глажу его волосы, такие же, как мои, только совсем, совсем мягкие. — Зачем нам куда-то убегать? Здесь наш дом.       Владик молчит. Смотрит.       — Мама же не бьёт тебя, верно? — спрашиваю я, боясь услышать: "Бьёт".       Владик сипит:       — Нет.       Смотрит.       — Ну вот. А что кричит, не обращай внимания. Мама у нас нервная, но мы всё равно её любим, да?       — Да.       Я отхожу от кровати моего сына с чувством, будто отхожу от смертного одра.       У меня проблемы на работе; если точнее, работы почти нет. Лена зашивается и пашет за двоих. Теперь я часто провожу время с сыном, учу его считать и читать, смотрю с ним мультики. Однажды пытаюсь даже учить готовить, но при виде разделочной доски он начинает кричать: "Нельзя! Нельзя!" и убегает в комнату, где прячется за диван. Я достаю его оттуда, бьющегося в истерике, и долго пытаюсь выяснить, почему он кричит и плачет, будто я его режу. Двух сумасшедших в доме я не выдержу!       Мне не удаётся ничего добиться от Владика. Он просто рыдает и мотает головой, и пытается вырваться и улезть обратно за диван. Я кричу ему, что не собираюсь резать его пальцы на этой проклятой разделочной доске, что она для, мать их, овощей — но он, вместо того чтобы успокоиться, берёт и теряет сознание.       Остаток дня я провожу перед телевизором с бутылкой приготовленного на новый год коньяка. Фильмы, смысл которых я не понимаю, сменяют один другой. Владик прячется за диваном.       Лена приходит, и я узнаю о себе много нового, хотя раньше думал, что уже знаю всё.       На следующий день Владик хвостиком ходит за мной, а я не знаю, как с ним себя вести. Стоит случайно сделать быстрое движение и сказать что-то чуть громче обычного, как он вздрагивает и сжимается. Будто я — чудовище. Будто я когда-то вёл себя с ним так, как его мамаша!       Это она — чудовище. Она превратила и Владика, и меня в дрожащих перед ней трусов. Наша семейная жизнь превратилась в ад. Может быть, именно оттуда моя жёнушка сюда и восстала?       Вечером она придёт и снова будет орать. Орать. Орать и ещё раз орать. Эта мысль преследует меня и замирает только тогда, когда я возвращаюсь из магазина с бутылкой водки и выпиваю пару стаканов.       …Бутылка пуста. Я засыпаю.       — …Папа, ты не умер? Папа? — пробивается в сознание дрожащий детский голос.       Это не про меня. У меня нет детей. Я всего лишь перебрал на выпускном в универе, и, видимо, это ребёнок кого-то из сокурсников. Я никогда не женился. У меня ещё вся жизнь впереди.       Но я окончательно просыпаюсь, открываю глаза, и на меня смотрят такие же, только полные слёз и на детском лице.       — …Владик.       — Папа, тебе плохо?!       — Нет, Владик, мне хорошо, ведь твоя умалишённая мамаша ещё не пришла, — бормочу я и слышу ледяной голос Лены:       — Его умалишённая мамаша стоит в дверях и смотрит, в какое говно превратился её муж.       — Ты можешь забрать Влада себе. Мне всё равно некогда им заниматься, — Лена чертит что-то за своим письменным столом, не глядя ни на меня, ни на Владика, который сжался на корточках в углу и накрыл голову руками, как будто хочет стать невидимым и дослушать, как два идиота, женившиеся на красивых картинках, решают его судьбу. Но Лена и так не собирается выгонять его — ей плевать, слышит он или нет; а я просто никто здесь, и не мне решать, где Владик будет находиться.       Но, кажется, она всё же хочет, чтобы решал я. Чтобы я забрал его.       — Как же я заберу его. Я не умею с ним. Он меня б-боится.       Владик судорожно и жалобно всхлипывает, но тут же умолкает, изо всех сил зажав рот руками. По его лицу и рукам текут слёзы; взгляд дёргается было в мою сторону, но останавливается где-то в пустоте.       Мне жаль его, мне правда жаль, но я не справлюсь с больным ребёнком. Его ночные истерики так и не прекратились, его постоянно рвёт, теперь ещё и обмороки начались… Я ничего не знаю о больных детях! Я не умею с ними! Да он помрёт со мной ещё раньше, чем с Леной!..       — А он вообще всех боится. Он же весь в тебя. Такой же жалкий трус! — Лена встаёт из-за стола и идёт на меня, сжимая карандаш в руке; орёт так, что звенят стёкла в окнах и в дверцах шкафов, Владик корчится в приступе рвоты, а меня бросает одновременно в дрожь и в жар: — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!!! УБИРАЙСЯ, СЛЫШИШЬ, ТЫ, ЧМО!!! МОЖЕТ, ОДНА Я И ВЫРАЩУ ИЗ НЕГО ЧЕЛОВЕКА!!!       Я убегаю, не взяв вещи и не попрощавшись с Владиком. Я больше не могу находиться здесь. Я дерьмо и я трус, но я всё ещё хочу жить!       И я живу. Я беру в жёны неидеальную, но славную девушку, и она рожает мне двоих детей, мальчика и девочку. Они не так похожи на меня и не так красивы, как Владик, но они здоровы и счастливы, и мы растим их в любви. Я больше не напиваюсь, я перестал бояться открывающихся дверей, перестал ждать, что меня в любой момент начнут оскорблять и проклинать… Я почти счастлив. Я вырвался из ада!       О Лене я иногда слышу. Одна она всё же не справилась — у неё новый муж. Владик носит его фамилию и отчество. Они считаются хорошей семьёй, но я знаю, что Лена не могла измениться.       Люди не меняются. Я остался трусом, я так и не решился встретиться с Владиком, хотя ему уже целых шестнадцать лет. А Лена — не сомневаюсь — осталась чудовищем.       Я вырвался из ада. А мой сын остался там.