The Calm

Ганнибал сидел под потолочным вентилятором в столовой нового дома. Его книга лежала на столе обложкой вниз, а его лимонад оставлял на столешнице круг влаги. Стол был временной мерой — необработанные доски на козлах. Уилл соорудил его этим утром с мыслью о том, что они будут есть здесь сегодня вечером, и что этот ужин будет чем-то большим, чем пикник в саду. В настоящий момент Уилл боролся с какой-то проблемой электропроводки кухонной плиты, и стол начинал выглядеть не столь необходимым. Уилл вытер пот со лба и пыль с волос, и посмотрел на Ганнибала. — Не говори ни слова. — Я и не собирался. Мне вполне достаточно просто смотреть. Уилл сел на пятки и посмотрел на плиту. — Не уверен, что это подойдет. А. Значит, вероятно, дело не в проводке. — Тебе придется подвинуть шкафчики? — Если только я не смогу отрезать шестнадцатую часть дюйма от плиты — да, похоже на то, — он легонько ударил кулаком по обсуждаемому прибору. — Блядь. Я измерил все пять раз. — Может, полы сдвинулись? Они довольно старые. — Может, — сказал Уилл с сомнением. А затем угрюмо добавил: — Прости. Я был уверен, что смогу справиться с этим. Ганнибал встал и протянул ему лимонад. Уилл выпил его как был, на коленях, с запрокинутой головой. Закончив, он прижал стакан к щеке. — Спасибо. По крайней мере, холодильник в порядке. — Мы все еще можем поесть здесь сегодня вечером. — Ага, наверное. Я хотел закончить, чтобы ты мог оставаться тут, пока меня нет. Рейс Уилла в Вашингтон был ранним утром. Уилл собрал вещи вчера вечером, пока Ганнибал задержался на кухне, делая вещи, которые не было необходимости делать. Уинстон с надеждой сопровождал его от плиты к холодильнику и в столовую, пока Ганнибал не приказал ему подняться наверх и составить Уиллу компанию. — Чтобы я мог заняться деталями переезда, пока ты вещаешь обо мне на американском телевидении. — Я сделал всю работу по дому. Ты можешь сделать что-нибудь. — Ты никогда не просил моей помощи. — Не было похоже, что это твой вид развлечений. — Я все же мог бы уладить большинство дел, пока тебя не будет, — сказал Ганнибал. — Я так же мог бы получить профессиональную установку плиты. — Вы полагаете, что моя работа менее профессиональна, доктор Лектер? — Если ты измерил все пять раз и получил такой результат — вероятно еще один не навредил бы. Уилл откинулся назад на руки и немного раздвинул колени. — Я могу все исправить для тебя. Бесплатно. Ганнибал вскинул брови. — Я надеюсь, что ты не выставишь мне счет за твои ошибки. — Я мог бы это компенсировать. — Вернешь деньги? — Я имел в виду не деньги, — сказал Уилл, и он больше не смог удерживать серьезное выражение лица. Он ухмыльнулся и наклонил голову. — Насколько это нелепо, по шкале от одного до десяти? — Я не уверен, что эта шкала достаточно высока. — Ты не возражаешь. — Хочешь продолжить? Уилл пошевелился и потер ладонями бедра. — А ты? — Я хотел бы знать, в чем причина. Уилл посмотрел на него сквозь ресницы, волосы упали ему на глаза, сознательно и до смешного привлекательно. — Это имеет значение? Ганнибал наклонился, чтобы поправить его волосы. — Я думаю, тебе стоит встать. Уилл поднялся, и безуспешно отряхнул грязные колени на джинсах. Он засунул руки в карманы в ожидании. — Развернись. Уилл повернулся к Ганнибалу спиной и посмотрел на него через плечо. — А теперь? — Сними джинсы и наклонись над стойкой. Уилл моргнул, а затем облизнул губы и расстегнул молнию. Джинсы и нижнее белье одновременно упали вниз. Он согнулся в талии и положил голову на скрещенные руки. Ганнибал мог видеть, как его глаза отражаются в гранитной столешнице. — Жди здесь, — сказал Ганнибал. Он отошел, игнорируя протесты Уилла. — Не двигайся. Смазка была в машине, поскольку они слишком много раз оказывались без нее — так что Ганнибал быстро проделал свой путь. Уилл оставался в том же положении. Лишь раздвинул ноги шире. Ганнибал начал с одного пальца. Они не делали этого раньше, и даже не обсуждали. Он не знал, какой опыт был у Уилла, и был ли он вообще. Лучше продвигаться медленно. Спина Уилла была настолько напряжена, что он мог видеть мышцы, сгруппировавшиеся вдоль позвоночника. — Это та фантазия, которую ты хотел обсудить? — спросил Ганнибал. — Я думал, это может быть одна из твоих. — Ты упоминал нечто подобное раньше. — Ты… — Уилл сглотнул, когда палец Ганнибала провернулся внутри. — Ты всегда смотришь на меня, когда я работаю. Ты не можешь винить меня за то, что у меня возникают идеи. — Мне нравится наблюдать за тобой. Я говорил тебе это много раз. — С художественной точки зрения? Ганнибал добавил еще один палец и был удовлетворен участившимся дыханием Уилла. — С любой точки зрения. Тебе нравится быть объективизированным? Снова напряжен, весь. Уилл посмотрел на него через плечо и нахмурился. — Что это за вопрос? — Оправданный, полагаю, учитывая весь разговор. На некоторое время повисла тишина. Ганнибал трахал и растягивал его двумя пальцами. Уилл достаточно хорошо их принимал, иногда впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы уменьшить дискомфорт, а иногда приподнимаясь на цыпочки, чтобы получить больше. — Люди наблюдали за мной, — наконец торопливо сказал Уилл. — Когда я был моложе. Шестнадцать или семнадцать. Я работал на верфях с моим отцом. Они наблюдали за мной, как ты. — Тебе это нравилось? Уилл кивнул. Его глаза были закрыты, а щеки окрасил легкий румянец. Ганнибал мог понять привлекательность, хотя он бы не увидел того, что видели другие поклонники Уилла. Все могло бы быть намного проще, если бы они встретились с Уиллом, когда его разум и мораль стали более гибкими. — Один парень, — сказал Уилл. Он уперся руками и лбом в стойку, так что Ганнибал не мог видеть его лицо. — Он ел свой обед на причале, как будто… как будто я был там для него, чтобы… — он коротко рассмеялся — сдавленный звук, который оборвался вздохом, когда Ганнибал сильнее толкнулся пальцами. — Ты когда-нибудь говорил с ним? — Ганнибал спустил брюки и нижнее белье, и прижал головку члена к отверстию Уилла — скользкому, блестящему и слегка покрасневшему. Уилл быстро покачал головой. — Ты собираешься… Чего ты ждешь? — Более развернутого ответа. — Я никогда… Ничего не было. Я испугался, и я не знаю, стал бы он… — Уилл сглотнул и качнул бедрами назад. — Я все еще иногда о нем думаю, — тихо сказал он. Было совершенно ясно, что «думаю» означало «фантазирую», и Ганнибал улыбнулся, начав толкаться. — Ты боялся сказать мне? Уилл пожал плечами, Ганнибал впился ногтями в его ребра, наблюдая, как дергаются мышцы. — Это глупо, — сказал Уилл. — Но ты продолжаешь смотреть. Я думал об этом все лето. Ганнибал двинул бедрами вперед, и почувствовал, как тело Уилла под ним становится мягким — двигается с ним, легко раскрываясь. Ганнибал поцеловал его в затылок. — Мой великолепный, прекрасный Уилл, с такой банальной, грязной маленькой фантазией. — Заткнись, — пробормотал Уилл. — Это не… я просто задавался вопросом. — Или надеялся. — Тогда зачем же ты это делаешь? — Потому что на тебя приятно смотреть, а я наслаждаюсь красивыми вещами. Потому что мой разум постоянно занят тобой и то, что ты в пределах видимости, дает мне некоторое оправдание. — Других причин нет? — Возможно, потому что ты — привлекательный образец маскулинности. Контролирующий и подчиняющийся одновременно. Это интересный контраст. Уилл вздохнул, и от его дыхания столешница стала матовой. — У меня такое ощущение, что ты только что сделал признание, но я слишком отвлечен, чтобы понять, какое. — Я бы не беспокоился об этом сейчас, — сказал Ганнибал, ускорив движения. Уилл, казалось, не испытывал никаких проблем в принятии этого: единственным ответом был низкий, дрожащий стон и изящный изгиб спины. Ганнибал не делал этого конкретного действия так давно, что оно казалось совершенно новым — или, возможно, дело было в Уилле. Он держал Уилла за бедра, а затем раздвинул его ягодицы и наблюдал за плавным скольжением его собственного члена в тело Уилла. Тот снова застонал, нетерпеливо и высоко, и вжался лицом в сгиб руки. Вновь и вновь Ганнибал наблюдал, как прогибаются и двигаются мышцы под заживающей раной. На мгновение секстант стал особо заметен в своем кровавом и едва зажившем великолепии. Ганнибал провел большим пальцем по его углам и наклонился, чтобы поцеловать его, делая более глубокие толчки. — Ганнибал, блядь, не мог бы ты… — пальцы Уилла скрипнули по гранитной стойке. — Я не говорил, что ты не можешь сам позаботиться о своих потребностях. — Я хочу, чтобы ты сделал это. Ганнибал улыбнулся и потянулся, чтобы обхватить член Уилла — твердый и горячий, приятной тяжестью ложащийся в ладонь. Это заставило его захотеть замедлиться и насладиться ощущениями, но тело Уилла крепко обхватывало его, а его толчки совпадали с тем, как Уилл подавался назад. Оба ускорились. Он хотел лечь на спину Уилла, но она еще недостаточно зажила. Вместо этого, он наклонился ниже, навис так, что мог почувствовать жар кожи Уилла. Уилл тяжело дышал и сжимал край стойки. Он подавался назад, на член Ганнибала, и вперед, в его руку — и он кончил с удивленным звуком, короткими рывками бедер, белой жидкостью, размазанной по черному граниту. Одной рукой Ганнибал ухватился за волосы Уилла, впился пальцами другой в его бедро и глубоко вошел в него. Он чувствовал дрожь бедер Уилла, слышал тихие звуки от перевозбуждения. Финалом был слабый тихий вой, когда Ганнибал надавил на простату Уилла и, кончая, Ганнибал тяжело выдохнул через нос. Уилл потянулся назад, коснулся бока Ганнибала, и взял его за руку. На мгновение они оба замерли. Ганнибал оперся на стойку и медленно разогнулся, на что его спина запротестовала. Уилл подождал, пока он вытащит член, а затем развернулся и прижался к его груди. — А у тебя есть фантазии? — спросил Уилл, беззащитный и немного жалобный, зарывшийся лицом в изгиб шеи Ганнибала. — Те, которые не связаны с убийствами. В последнее время фантазии Ганнибала резко переметнулись в направлении обыденности и слащавости — больше, чем он хотел бы обсуждать или даже думать. — Я скажу тебе, когда ты вернешься, — ответил он. — Это значит «да»? — Это значит, что тебе стоит вернуться. — Сколько раз я должен пообещать? — По-видимому, еще как минимум один раз. Уилл поцеловал его за ухом. — Я обещаю, — ответил он.

***

На следующее утро Ганнибал стоял у кухонной стойки арендованного дома и нарезал клубнику. — Тебе действительно необязательно это делать. — Ты предпочитаешь еду, предлагаемую в самолете? — Что ж. Нет. Но я не против. — А я не против сделать это. — Если хочешь, — сказал Уилл. Равнодушный, закрытый, уже ушедший. Вероятно, это к лучшему. Шесть утра. Они вышли на улицу вместе. Их окружал розовый рассвет и примятые росой травинки. Уинстон облизал их на пробу и стряхнул воду со своей шерсти. Ганнибал пообещал себе, что не скажет ничего неуместного этим утром. Ничего, помимо практических напоминаний о паспорте Уилла и номерах рейсов, небольшой лекции об упакованном обеде и, возможно, что-нибудь о том, что не стоит привозить домой еще больше собак. Домой. Какое трудное слово. Но в любом случае, суть была в том, что он не будет просить Уилла остаться, и, безусловно, не будет… форсировать события. По мере приближения нужного времени, становилось невозможно вспомнить, почему. У него была только его решимость. Этого должно быть достаточно. Уилл положил свою ручную кладь в машину. Он опустился на колени, чтобы обнять Уинстона на прощание, а затем поднялся и повернулся к Ганнибалу. — Мне пора. — Да. — Увидимся через три недели. — Конечно. Уилл посмотрел на него еще секунду, а затем его отстраненное выражение лица треснуло, и он с такой силой толкнулся в объятия Ганнибала, что тому пришлось сделать шаг назад, прежде чем он смог восстановить равновесие. Уилл схватил его одной рукой и ударил в плечо достаточно сильно, чтобы кости хрустнули. Ганнибал держал его так же крепко и целовал его волосы. — Это все твоя вина, — сказал Уилл. — Ты сказал мне ехать. — Ты знаешь, что это необходимо. — Это все еще твоя вина. Я не хочу этого делать. — Останься, — сказал Ганнибал, хотя и обещал себе, что не будет. — Я не могу. — Я знаю. Уилл резко опустился на колени, запустив одну руку в шерсть Уинстона, а щекой прижавшись к бедру Ганнибала. — Будь молодцом, — сказал он. Он так же внезапно встал, сел в машину и уехал. Он не помахал рукой и не оглянулся. Ганнибал стоял и смотрел до тех пор, пока он не исчез из поля зрения, а потом пока небо не превратилось из мягкой рассветной дымки в насыщенную утреннюю синеву. Он стоял, пока Уинстон не понюхал его руку и не заскулил — а затем они оба вернулись в дом.