Дом 16 по Ленсовета

***

Квартира 21

Когда я открываю глаза, солнце еще не взошло. Оно выползает лениво из-за крыш, увязая в молочном тумане, и двор за окном дремлет в безветрии. Старая береза потеряла за ночь последние листочки, разукрасила охрой тротуар, и среди голых теперь ветвей чернеет одиноко заброшенное воронье гнездо. Но прежде чем откинуть в ноги измятое одеяло, нашарить в полумраке тапочки, задев ненароком мягкий кошачий бок, прежде чем подняться со скрипом, хватаясь за угол комода, пошаркать к окну, раздвинуть шторы, прижать лоб к осенней прохладе стекла… Прежде я открываю глаза, и моя первая мысль — о тебе. Четыре десятка прошло. Ровно сорок лет, и чего только ни было, родной мой, чего только ни было. Танцы, застолья с песнями и тихие, тягучие вечера. Бессонные ночи у постели сына, с кашлем, слезами и сушеной малиной с медом. Бессильная горечь, гости до утра, колыбельные в пустоту, крики, драки, смех и музыка, душу вынимающая, сладкая, тоскливая. Сорок лет. Наш Андрюша вырос, женился, выросли внуки. Над кроватью наша фотография в роддоме: ты улыбаешься, будто светишься, милый, такой красивый, что мочи нет, а я уставшая, но с прической по моде и с талией будто кукольной. Разве это я? Кто эта старуха в зеркале? Ты ушел на ночную смену 2 ноября 1984. Чмокнул в щеку, царапнув щетиной, поднял повыше ворот пальто, и ушел навсегда в дождь. Сорок лет прошло, но каждое божье утро я открываю глаза — и думаю о тебе.

***

Кварира 22

— Куда ты? Холодно. — На, укройся, — швыряю пледом тебе в лицо. — Давай не пойдем сегодня. — Не ходи. — А ты? Я хлопаю дверью, плетусь на кухню. В аптечке бардак, половина — просрочка, но я разберу в воскресенье. Наверное. К пяткам липнут крошки, плиту под горой посуды я не видел неделю. Оба стула завалены, и если я снова найду там твои потные носки, выброшу, не спрашивая. Надоел. — Са-а-аш. Таблетка не глотается с первого раза, начинает растворяться на языке. Морщусь, заливаю внутрь полстакана. Гудит так, будто это я всю ночь бухал. Скрипит дверь, в коридоре театральный зевок. Отворачиваюсь к окну. Стекла запотели, и туман такой густой, что соседние дома почти не разглядеть — надо зимнюю куртку доставать. И тебе старую дам, она хоть потертая, зато с синтепоном. Тринадцатый автобус вечно ходит не по расписанию, простоим минут двадцать на морозе, так и с ангиной свалиться недолго. Ты еще и с бодуна. — Саш, не ругайся, — топчешься сзади, сопишь. — Не ругаюсь. — Я собирался к Ане, потом вспомнил, что мы с ней того, ну. И тупанул, назвал твой адрес вместо… Я поворачиваюсь, и ты замолкаешь. Разглядываешь грязные сковородки так пристально, можно подумать, перед ними провинился. — Вы же весной расстались, нет? — Ну вот я и забыл, — бормочешь под нос. — М-м. Чайник ставь, я мыться. Под теплыми струями боль утихает, стекает под ноги вместе с пеной травяного шампуня. Банка почти пустая; хоть я и брал в прошлом месяце две штуки, это последняя. Ты вообще себе покупаешь что-то кроме туалетной бумаги, или у меня тут бесплатное спа раз в неделю? Шум воды стихает, вздыхаю: вытираться ничего не взял. Пробежаться до шкафа или попросить? Может, потру ноги о коврик, чтоб поменьше наследить — а, нет, забег отменяется. Полотенце висит на батарее, самое последнее чистое полотенце, наверное, погребенное под лавиной постельного белья, так что я о нем и думать забыл. Ладно уж, извинения приняты. Выхожу из ванной в облаке пара. Кухня пахнет корицей и кардамоном, пищит микроволновка. — Чего там? — Бутеры с сыром. На краешке стула немного места, плюхаюсь, протягиваю ноги. Ты чуть не валишься, переступая, прыгаешь к раковине мыть кружку. Там кренится жалостливо посудная башня. На плите свежий кофе. — Молоко не нашел, черный попьешь? — М-м. — Вот, не обожгись. — Спасибо. Улыбаешься, подлиза. — Себе не налил, — замечаю я. — Не хочу кофе. В столовке минералки возьмем. — Зачем варил тогда? — Ты ж растворимый не любишь. Я в душ? — Угу. Резче давай, опоздаем. Полотенца только не осталось. — Я твоим. Кусаю бутерброд, смотрю в окно на тающий в осеннем утре туман. Если и на зубную щетку мою покусился, засранец, придушу тебя. Бутерброд вкусный. Кофе тоже. Мы выходим за дверь через двадцать минут. Жму в звонок двадцать первой, внутри ворчат на кошку и причитают. — Здравствуйте, тетя Ира. — Привет, Сашенька. Ты с другом сегодня. — Ага. Как самочувствие? — Да ничего, скрипим помаленьку. — Не поверите, мы тоже, — смеюсь, — С пар пойдем, купить надо чего-нибудь? — Да нет, Сашенька, все есть. Завтра Андрюша приезжает, я им борщ наварю со свининкой, огурчиков откроем соленых. Вам не надо огурчиков? Вон, целый балкон стоит. Она машет раздражено рукой, будто балкон с огурцами — досадная неприятность. Ты дергаешь меня сзади за рукав. — Как те доем, сразу за порцией к Вам. — А другу твоему? — с надеждой смотрит тетя Ира. Киваю тебе через плечо, но ты мотаешь головой; а зря, с таким образом жизни рассолом запасаться нужно. — Он не любит. — Во какой! — И не говорите. А Вы собираетесь куда-то? Она поправляет расписной платок на голове, заправляет тонкие белые пряди, а ты тянешь меня снова за куртку. В ответ пинаю тебя в лодыжку. Потерпи. — На капельницу, Сашенька, в нашу поликлинику. Андрюша сказал: «Мама, ну-ка лечись, не пропускай. Приеду, проверю». — Мы проводим Вас. — Да что ты, птенчик, бегите уж. Вы молодые, учитесь, живите, пока силы есть. А я-то улиткой дряхлой поползу. Мы не двигаемся с места, и тетя Ира, охая, натягивает в спешке куртку, чешет кошку за ухом и семенит к выходу. — Думаешь, успеем? — шепчешь мне на ухо. Пахнешь, моим шампунем, троглодит. — Ну не успеем, и ладно. Сам же идти не хотел. — Так я уже настроился. — Пробежимся. Туман на улице почти рассеялся, оставив за собой морозную корку инея. Ты шаркаешь пожухлой листвой под ногами, я иду осторожно под руку с тетей Ирой. До поликлиники минуты две пешком, но в таком темпе, может, и все десять. — Как обратно пойдете? — Да потихоньку побреду. Тише едешь — дальше будешь. Вы на уроки-то не опоздаете, студентики? — Да не, нам ко второй, — встреваешь, — А чего Ваш Андрюша Вас не отвозит? — Да что ты, родной, он же занятой человек, сыночек мой, работа у него важная. Вот после Нового года младшенькая их съезжает к жениху, так меня к себе заберут. «Соскучились», говорит, «мама, по твоим пирогам да блинам». — От Ваших блинов никто не откажется, — улыбаюсь. — Так давай напеку, Сашенька. Заходите вечером, поешьте свеженьких — с медом, с вареньем земляничным. — Вот никто Вас за язык не тянул. — Да кушай на здоровье, а то худенький совсем. - Это да, - соглашаешься резво. Тьфу на тебя. На подходе к воротам начинаешь пританцовывать, шмыгаешь носом. Еще бы - летние кроссы в ноябре. Поднимаемся вместе на крыльцо, тетя Ира гладит по плечу на прощание. Закрываю за ней тяжелую дверь, поворачиваюсь. Нос у тебя розовый от холода, шапка на самый лоб, и моя старая куртка маловата в плечах — берегитесь, девчонки, самец на охоте. Хочу поржать, но ты дергаешься ближе. Пальцы без перчаток ледяные, впиваются в запястье, утягиват вниз. Мы несемся к остановке, так что кусты на обочине сливаются в серую массу, и проснувшийся ветер кусает щеки. В груди тепло, я задыхаюсь, а впереди тарахтит большой гусеницей тринадцатый автобус. — Давай, Сашка, успеем! — Да бегу я! Черт бы побрал твои длинные ноги.

***