И все невзгоды затмевает снег

***

Холод пробирает до костей, забираясь под одежду, что и не греет вовсе, заставляя съежиться и вжать голову в шарф — единственный теплый элемент одежды,помимо разодранного в клочья свитера. Ветер нещадно треплет одежду и колет щеки, руки мелко подрагивают в попытках согреть заледеневшие плечи. Пальцы почти потеряли чувствительность — сбитые в кровь костяшки саднили от соприкосновения с острым снегом, что колол открытые участки кожи. Сами руки неестественно побледнели, но чувствительность, хоть и слабая, все еще присутствовала. Невозможно-острое лезвие блеснуло в холодных пальцах. Послышался рваный вдох. Было страшно. Настолько, что холод казался сущим пустяком по сравнению с этим скверным чувством, которое словно разъедало изнутри, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Казалось бы, один неверный шаг — и все. Тишина, избавление от всех проблем и вечный покой, но разум сковывал необъятный ужас стоило только представить кровь на бледных руках. Несмотря на ярое желание отступить, уже поздно — Джон был всецело убежден в правильности собственного решения. Его жизнь казалась такой никчёмной и неправильной, что иного варианта попросту не было. Смерть настойчиво маячила перед лицом, протягивала к нему свои холодные руки, желая забрать бренную душу в бесконечное забвение. Ведь дальше так продолжаться не может, в подобных обстоятельствах просто невыносимо существовать, не скатываясь в пучину вязкой тьмы и апатии. Как же писатель завидовал тем людям, что имеют возможность проводить свои спокойные, неспешные жизненные деньки в кругу близких, ведь у него подобной возможности не было. Обстоятельства оказались настолько безразличны к нему, что оставили Джона в полном одиночестве наедине с острыми проблемами и бесконечными переживаниями. Невыносимая тоска сковывала душу невидимыми цепями, что с каждой секундой покрывались острыми снежными хлопьями, которые кололи изнутри, заставляя извиваться и корчиться от неприятных ощущений. И ничего ведь не помогает от этой невероятной боли и тоски, ни единое средство не имеет способность хоть как то облегчить муки. Разве что… Сверкающее лезвие резко разрезает кожу, а затем и податливую плоть, обжигая предплечье острым жжением. Края раны выходят чуть рваные, темные очи могут лицезреть розовую плоть и светлую жировую прослойку, которую в тот же час перекрывает горячая кровь. Темная, густая, теплая жидкость медленно стекает по запястью, что начинает гореть словно пламенем. Рваный вздох сопровождается белым облачком пара, и из горла вырывается сдавленный всхлип. Ведущая рука дрожит, занося лезвие для повторного рывка, и сильнее сжимая предмет,резко проводит им поперек запястья. Руку пронизывает острая боль, от чего та идет судорогой. Джон сжимает кулак, пытаясь контролировать собственную конечность, пока зрение начинает размывать пелена прозрачный соли. Горячие слезы обжигают щеки. От понимания всей ситуации становится мерзко — до чего же он слаб, раз опустился до сотворения подобных вещей со своим телом. Влага застилает взор, пока рука стремительно окрашивается в алый цвет. Теплая кровь крупными каплями скатывается по запястью, словно самые ценные рубины. Она блестит в тусклом свете, капая на ослепительно-белый снег, и приобретает более темный цвет — словно хорошее вино, что своим пряным ароматом дурманило разум и с легкой горечью оседало в горле. Подобно опьянению, Джон чувствует слабость в теле, и перед глазами плывут яркие неясные круги. Рука уже походит по сплошное месиво состоящие из обрывков плоти и невероятного количества крови, что скапливаться на снегу в огромном количестве. Кровавое лезвие выпадает из ведущей руки, теряясь где-то в острых хлопьях снега. Слезы крупными каплями скатываются по щекам, застилая и так скудный обзор. Соленая жидкость обжигает конечность острыми каплями, от чего писатель рвано вдыхает воздух, всхлипывая, и прислонившись к деревянной стене дома, старается удержаться на ногах, дабы внезапная слабость не взяла верх. Уставший разум даже не замечает внезапного хруста снега со стороны входной двери, но уши улавливают родной голос, что звучит сквозь толщу воды, и Джон испуганно дёргается поворачивая голову в сторону звука. — Джон, приятель, я хотел-… Джон! Наполненный ужасом взгляд Егора тут же устремляется на кровавую руку друга, и он с широко раскрытыми очами прикрывает рот ладонью, чувствуя, как тело сковывает невероятная тревога и страх. Тут же преодолевая себя, журналист срывается с места, в несколько шагов оказываясь рядом с Джоном. Снег хрустит под его ногами, дыхание учащается, а зрачки неестественно уменьшаются и слегка пульсируют от увиденной картины. Писатель еле стоит на ногах, опустив голову вниз — он не хочет разглядеть в глазах друга вспыхнувшее отвращение или горькое разочарование. Он бы все отдал, дабы Линч сейчас оставался в доме, не подозревая, что происходит за его стенами. Но нет же, он так ни за что на свете не поступит. Ноги не держат, и Джон обессиленно падает на холодный пол. Но усталое тело тут же подхватывают чужие руки прижимая к себе. Линч, ни говоря не слова, крепко обнимает приятеля, с силой жмурясь и чувствуя как дрожит писатель. Изрезанная в мясо рука безжизненно свисает вдоль тела, пока с нее густыми каплями скатывается кровь. Другой рукой Джон панически хватается за Егора, боясь, что если отпустит, то больше никогда не сможет обнять родного человека. Отчасти оно так и было. Внезапно идея смерти показалась до того нелепой и скверной, что писатель ужаснулся своим мыслям несколько минут назад. Реальность медленно начала плыть перед глазами, но упасть оземь ему не дал друг, что вовремя перекинул чужую целую руку через свое плечо, в быстром темпе шагая в сторону входной двери. — Джон, приятель, ты только держись..! Линч крепко поддерживал друга за поясницу, стараясь помогать писателю в передвижении, дабы тот не свалился на пол от накатившей слабости. Журналист спешно распахнул дверь собственного дома, впуская в помещение ледяной воздух, и затащив друга в помещение, небрежно захлопнул дверь, сразу ведя приятеля в спальню. — Линч… — Собственный голос казался столь тихим, что услышать его было практически невозможно, словно он терялся средь того бесчисленного количества звуков. — Тише, Джон, прошу… — Шепчет Егор, тревожно срывая со спинки стула какую-то футболку и обматывая светлой тканью чужую раненую конечность. Он сжимает ладонь целой руки и мягко кладет ее поверх повязки, слыша тихий стон боли. — Держи так. Молодец, я сейчас схожу за бинтами. Для Егора проходит пара минут, в которых он спешно роется по шкафчикам в поисках аптечки, и таким же спешным шагом возвращается к писателю. Джон же находиться в прострации меж туманным сознанием и жестокой явью, не различая гулкую реальность со своими мыслями и убеждениями. Он еле держит глаза открытыми, со всех оставшихся сил сжимая пропитанную кровью ткань. Сердце стучит в висках, заглушая все посторонние шумы. Дыхание тяжелое и прерывистое, хриплое, с редкими всхлипами. Тело все еще дрожит — он не может успокоиться, не может абстрагироваться от мерзких ощущений, что заполняют его с головой заставляя погрязнуть в пучине вязкой тьмы. Егор тут же оказывается возле приятеля. Он присаживается на корточки перед Джоном, мягко беря его руки в свои, чем заставляет вздрогнуть и перевести отрешенный взгляд темных глаз на друга. Писатель поджимает губы, с необъятной горечью глядя в чужие ясные очи, что с момента их встречи ничуть не потускнели. Егор оставался все таким же, словно и не менялся вовсе — хороший друг и товарищ, рассудительный и спокойный, но в душе у него твориться невероятная буря, что не сравниться по размеру ни с чем. Но даже несмотря на это, журналист мягко улыбается другу, пока давит на ткань дабы окончательно остановить кровь, а Джон лишь завороженно смотрит в чужие очи. Боль уходит на второй план,пока малахитовые глаза взирают на него с такой необъятной теплотой и нежностью. Писатель всматривается в скопление оттенков зеленого, разглядывая яркий шартрезовый, что разбавляет цвет возле зрачка придавая взгляду больше ясности. Эти очи так значительно отличается от Джоновых — темных, словно черный шоколад с крупицей глубокого синего, который был виден лишь при ярком освещении. Линч аккуратными движениями разматывает пропитанную кровью ткань, а затем развернув к себе чужую руку, почти невесомо промывает края ран, дабы избавить их от возможной грязи. Джон поджимает губы, чувствуя острую тянущую боль, и наблюдая, как друг спешно вскрывает пачку эластичных бинтов, и зафиксировав конец, круговыми движениями начинает бинтовать запястье. Боль режет руку с каждым прикосновением, но писатель лишь кривится, не смея издать лишний звук — это ведь всецело его вина, поэтому он заслужил. Закончив с перевязкой ран, Линч плавно обхватывает чужую кисть, дабы не причинить боль, и, прикрыв веки, оставляет невесомый поцелуй в области порезов. Джон неверяще смотрит на друга, в недоумении раскрыв рот. Щеки вспыхивают румянцем, когда взгляд вновь оказывается в плену бездонных очей. — Джон, ты мне дорог. — Срывается с чужих губ и Линч плавно отпускает раненую конечность, поднимаясь с пола и присаживаясь рядом с другом. Он несколько секунд вглядывается в его глаза, а затем медленно протягивает руку прикасаясь ладонью к щеке писателя. Егор стирает холодные слезы, и мягко улыбаясь, произносит: — Дороже всех, кого я знаю. И я очень не хочу тебя потерять. Журналист поддается вперед мягко обхватывая чужие плечи и прижимая к себе приятеля. — Давай я сейчас наберу тебе ванную, ты отдохнешь, поспишь, а потом мы спокойно поговорим о всем. Идёт? Ласковый голос доноситься до уставшего сознания и Джон лишь может, что заторможено кивнуть. Подобное поведение друга было для него в новинку, но оно заставляло чувствовать себя особенным, и на удивление — спокойным. Сейчас писатель и правда слишком уставший для подобного разговора, поэтому был крайне признателен Линчу за понимание. — Спасибо… — Тихо произнес Джон и Линч оборачивается, мягко улыбаясь, а затем неспешно покидает комнату. — Спасибо за то, что ты есть…

«Белая ночь кружит за окнами, заметая кровавые следы острой горести, пока в окнах отражается теплый свет, что окутывает две зачарованные друг другом души.»