Больше никому меня не прощай

      Тихон без кудрей странный такой… большой и угловатый. Хочется схватить его за руку прямо так, при всех. Переплести пальцы и утащить. Куда-нибудь подальше. В белорусские леса, в питерские арки или хотя бы отель пять-сука-звезд, специально снятый для звезды «Майора Грома».       Ване хочется его украсть. И трогать-трогать-трогать. Пальцы почти горят от того, как сильно ощущается Тихонова кожа на его собственных подушечках пальцев. Горячий, всегда, сука, такой горячий, что Ваня плавится, как все эти девчонки, которые явно представляют не его и не Тихона, а совсем других людей. Они и пришли сюда не для того, чтобы актерские таланты оценивать, очевидно же. Все всё понимают. Ваня так точно.  Ваня вот специально не стригся раньше. Ждал.        А Тихон не стерпел даже здесь.        Заявился после ебучей трехмесячной тишины в эфире, со своей этой лысой башкой и тупым:  «— Ванька».       Хуянька.        Янковского тогда пополам выкрутило, почти наизнанку вывернуло и если не проблеваться хотелось от волнения, то как минимум скурить пол пачки. А лучше всю.  — Иван, кто ваш герой? — улыбнуться, сказать пару картонных фраз, и делать вид, что ты охуеть какой счастливый.  Ну почти талантливо, Вань, ну актерище же, талантище.        Странно быть центральной частью этой истории для людей вокруг, потеряться в этой бесконечной карусели курсирующих гостей, журналистов и счастливчиков, которым удалось урвать себе светский билет, но будто быть тут одному. Странно при этом находиться в гуще событий, и, одновременно, быть совершенно в другом месте.  У Тихона лучше получается.        Он как рыба в воде - огромная такая, красивая до пизды и подмигивающая каждый божий раз, когда они пересекаются взглядами.        Ваня клянётся, что ещё один такой шальной взгляд и он пошлет все нахуй, и, утащив за собой этого хренова Жизневского, просто сделает вид, что так и было задумано, а потом свалит куда подальше.        Ну, а хули ему сделают? Он - Янковский. Сука априори. Сука, потому что так по статусу положено.        Диана спрашивает всё ли хорошо, смотрит коротко, а потом также резко переключается на камеру и улыбается «так, как надо», приглаживая рукой Ванин пиджак.        Идеальная семья, идеальная картинка.        Все у них идеально. Даже руки Ди идеально складываются на шее у Тихона - его Тихона - когда она тянется обнять. Ваня тянется следом и хуй поймешь к кому - жене или Жизневскому, который готов загрести в объятия обоих.        Ваня давно перестал понимать, что в этой чудесной кудрявой голове происходит, поэтому воспринимает всё это, как правила игры.        Ему так однажды и сказали:  «— Вань, ну представь, что это просто игра».       Просто игра. Нихуя себе.        Ваня не боится камер - они для него уже родные, он такая же рыба, как и все остальные, но от чего-то внутри тянет так нихуево, вязкое что-то, липкое, в груди мерзко хлюпает, дежурная улыбка не спасает, два бокала жутко сладкого шампанского не спасают. Даже возможность сделать пару затяжек в перерыве не спасают. — Ну это не дело, дружочек, — Ваня даже из собственных мыслей вытряхнуться не успевает, лишь воздух со свистом тянет и почти не замечает, как чужие губы впиваются в его.        Тихон всегда налетает, как ураган и сметает всё-всё на своем пути. Целует быстро, глубоко, а сухие губы так привычно выцеловывают на острых скулах только одному Жизневскому известные узоры, что вместе с поцелуями из головы исчезают все тревожные мысли.        Знает, как на Ваню действует. Знает, паразит, и каждый раз пользуется.        Ваня больно лопатками в стену врезается - хуй знает где они вообще сейчас находятся - просто надеется, что хотя бы не у всех на виду, это как минимум надо будет объяснять, а у него сил сейчас хватит только на то, чтобы в Тихоновы плечи пальцами вцепиться и попробовать не завалиться, так как коленки предательски подгибаются.  — Мы что, сбежали ото всех, как два подростка-долбаеба? — вау, слова даже получается сложить в какое-то приличное предложение.        Тихон лишь в шею улыбается и тянет пиджак, скидывая его с Ваниных плеч. — Я главный долбаёб, творю херню всегда, а ты меня, как взрослый осознанный дядька, — на последнем слове Тихон своими блядскими пальцами под водолазку лезет и Ваня вообще теряется. В жизни, в пространстве и в ощущениях.        Он так соскучился.        Так, сука, сильно соскучился.        Губы сами находят губы. Ваня чуть ли не с рыком в рот Тихона впечатывается, ударяется зубами о зубы и тут же ловит смешок.  Смешно тебе, сука? — … спасаешь, — выдыхает Тихон и теперь уже успокаивающе гладит, обжигая пальцами. Кожа о кожу. Вот бы всю эту одежду стянуть нахрен. Чтобы ближе, чтобы полностью, чтобы весь, чтобы весь… только его.  Только Ванин.  — Чего?  — Спасаешь меня говорю, — Тихон смеётся и кончиком носа ведет по чужой шее.        Ваня давится воздухом.  — А сейчас мы типа курим? — уточняет скорее для того, чтобы потом пиздеть правдоподобнее.  Ему в целом похуй, что подумают остальные.        Сейчас он навстречу прикосновениям выгибается, забывает на минуту, что выходить всё таки придется и просто расслабляется.        Он, конечно же, это замечает.  — Вот так бы сразу, чего такой хмурый был? — Тихон говорит чуть тише, но голос садится и это означает только то, что не один Ваня на грани того, чтобы сорваться и просто сбежать.        Тихон вообще-то тоже скучал.  — Так не все у нас солнечные мальчики, забыл? — Тихон в ответ так охуенно улыбается, что Ваня как школьник только от этого кончить готов. В штанах и так уже все максимально напрягается, а надо как-то себя в руки брать.  Блядство.        У них, по-ощущениям, минут семь максимум осталось, а это критически мало, когда три месяца не были так близко.        Питер-Москва четыре с половиной или полтора.        Ваня этот маршрут лучше всех знает, наверное.        Но с каждым годом это становится только сложнее.        Они с Тихоном становятся сложнее.  — Это всё, что ты хотел сказать? — Тихон снова целует. Ерошит и без того растрепанные волосы, будто специально тянет отросшую челку и усмехается (да что ж ему, сука, так весело?), когда Ваня стонет в поцелуй.        Пять минут.  — Просто хотел, — и тут Ваня даже сам не понимает, что имел в виду.        Горячие руки Тихона выныривают из-под одежды, а внутри резко становится так холодно, что хочется заорать, чтобы он всё вернул. Руки эти свои горячие, губы на шею и тихий шепот этот: «Вань, Вань, Вань». — Тиш. Блять.  Три минуты.        Ваня загоняется также резко, как расслабляется. Позади у них столько глупых ошибок и неправильно принятых решений. Столько всего проёбано, что выть хочется. А эта чернота внутри только сильнее по телу расползается.        Внутри снова что-то ломается.  Хочется курить, но Ваня облизывается, чувствует вкус Тихона и улыбается так безумно, что даже Жизневский на секунду застывает с Ваниным пиджаком в руках.        Понимает, кажется.        Он ему Диану тогда слишком быстро простил.  Или в их случае лучше по-другому разложить: Диане он его слишком быстро простил.        Они мало об этом разговаривали, скорее зализывали друг другу раны, которые сами и разодрали, да так сильно, что с рёбрами, кровищей и мясом, но сейчас и неважно уже, как тогда всё так хуёво получилось.        Ваня до сих пор уверен, что всё могло бы быть по-другому. Только сил и времени снова заводить старую шарманку нет.        У них как и всегда остается минута.        Тихон поправляет его волосы, мажет быстрым поцелуем, первый отстраняется и уже проворачивая замок, снова срывается и целует глубоко, мокро, как в последний раз. — Ты знаешь, Ванько.       Ваня кивает.        Внутри всё сжимается. Хрустит. Ване кажется, что он слышит только стук сердца Тихона. Оно рвется как и всегда. К нему. Его же собственное - молчит.  Может он уже умер? Прямо в этой комнате. Было бы неплохо, если быть совсем откровенным.        Где-то в одной из их вселенных они точно счастливы.        Ваня сильно-сильно жмурится, кажется, до звезд перед глазами, и собирает себя обратно в веселого и задорного, а потом перед тем, как выйти, тихо выдыхает:  — Ты больше никому меня не прощай.        Одними губами, вместо «я тебя люблю».  Оно и не нужно. Ваня же сука - ему не положено.        Тихон улыбается. Ярко так, будто и не было этих всех лет.       Будто не было ни-че-го.        Будто они всё те же, а за дверью этой маленькой гримерки их никто не ждёт. Будто там только темнота, хилый фонарь и пару чужих вагончиков, в которых спят актёры.        Будто их семь минут еще не закончились, а те заветные «да» были не сказаны.        Ваня резко дергается вперед, прижимается лбом ко лбу Тихона и дышит, кажется, через раз, потому что страшно спугнуть, страшно подумать, что и это их мгновение лишь больная, уставшая фантазия.        А Тихон всё-ещё-улыбается, смотрит так пристально, даже чуть щурится, изучает, и Ваня понимает, что без него сердце и не билось вовсе.        А тихое «Тиш» наконец-то лишь Ванино. Только его. Выдрал, украл, выстрадал, з а с л у ж и л.        То дурацкое: «Ванька» расползается в груди чем-то забыто-теплым, а каждая секунда «до» стирается, превращаясь в пожар в сердце, потому что о н здесь.        Во всех вселенных. «Пустые оконные рамы Панельные раны Герои романов странных Зашитые кажется в тысячи фраз И в ранах тех ты стоишь И в ранах тех ты кричишь Будь со мной Будь со мной Будь со мной Будь со мной Хотя бы в последний раз…. Ты больше никому меня не прощай. Ты больше не прощай меня н и к о м у»