Чай с опунцией

*☕*

Сил его нет. Если бы за сцену, которую Сынмин почти ежевечерне наблюдает в течение последнего месяца, давали премию, то она однозначно бы одержала победу во всех номинациях по самым драматичным и душераздирающим моментам. — Ещё сидят? — вопросительно шуршит Хёнджин, спешно завязывая пояс фартука за спиной. — Думал, не успею. — Пришли позже, — равнодушно бросает Сынмин, расписывая на белых крышках наименование напитков, чтобы не запутаться, и украдкой бросает взгляд в сторону. Хорошо, что перед ним стеклянная витрина, которая своими полками и десертами не даёт заподозрить Сынмина в сталкерстве. Вообще он ни разу не любитель подслушивать и подсматривать за другими людьми, но его работа предполагает то, что он будет внимателен и запомнит постоянников в лицо. Этих он запоминает с раза третьего. Два молодых парня («Друзья» — предполагает Сынмин, «Встречаются» — фырчит Хёнджин и оказывается отвратительно прав) всегда сидят за угловым столиком, рядом с полками для игр и книг и огромным панорамным окном, которые Сынмин ненавидит мыть в конце смены. Один высокий, холёный, с красивой укладкой и одет в брендовую одежду (это он узнает с подсказки Хёнджина, который обожает разбирать наряды гостей на составляющие), лицо всегда скучающее, изредко разрезаемое едкой улыбкой. Пьёт вусмерть сладкий какао — серьёзно, Сынмин даже детям столько сахара не добавляет, — и просит всегда самый маленький (потому что фигуру надо беречь) и самый сладкий (будто Сынмин, принимая партию продукции, пробует все и знает, где больше сахара) эклер. Впрочем, сахара Сынмину не жалко, а эклер он выбирает самый большой. Просто потому что. Второй не такой высокий, скорее среднего роста, крепкий, немного объёмный и более приятный в общении — всегда разговаривает с Сынмином с застенчивой, будто бы извиняющейся за снобизм своего друга, улыбкой. Лицо у него простое, лишённое лоска и элитарной красоты, за которую выкладывают две месячные зарплаты Сынмина в салонах красоты (как например, друг этого гостя). Он всегда берёт чай и всегда разный — кажется, за последний месяц он перепробовал весь их ассортимент. (Отдав позавчера последний вид, Сынмин так пугается, что они к ним больше не придут, потому что нечем больше удивить, что лично на собственные деньги покупает несколько упаковок нового чая — очень долго и внимательно выбирает в чайном магазине, читает этикетки, подбирает подходящее и гостю, и кафе.) Из сладкого ничего не берёт, чем возмущает Сынмина до глубины души — как можно стоять рядом с изобилующей сладостями витриной и не выбрать ничего? Даже чёртово печенье! Гость всегда оплачивает оба заказа и стоит около витрины, пока егодруграсполагается за столиком. Сынмин несколько раз говорит, что он принесёт сам, ну или на крайний отправит Хёнджина размять свои длинные кости, но ему будто не доверяет: терпеливо ожидает, разглядывая ассортимент на витрине. — Они вчера говорили целых десять минут, — хвастается Хёнджин так, будто он был той самой причиной, из-за которой гости проболтали. — Этот готов? — спрашивает, указывая на стакан с фиолетовой пенкой, и, дождавшись от Сынмина кивка, ловко пробирается под его руки и утягивает крышку с нужным названием. — Мне кажется за весь тот месяц, что они тут встречаются, они столько не говорили, сколько вчера. Этот даже смеялся. Этот — это друг, к которому Хёнджин испытывает такие же неприятные чувства как и Сынмин, и всегда называет его не иначе, как пренебрежительным Этот. — У нас вай-фай не работал? — делает предположение Сынмин, отдавая ещё два напитка и спешно вытирая руки от молочной пенки о тряпку. Взгляд предательски снова соскальзывает к сидящей в углу паре –Этотсидит в телефоне, беспрестанно размешивая своё какао, его собеседник пьёт чай и смотрит в окно. Одна и та же картина на протяжении месяца. — Как догадался? — хмыкает Хёнджин, цепляет на лицо рабочую улыбку, разворачиваясь к кассе и кричит на весь зал: — Тройной заказ для милашки Йени готов! — Ты же в рабочем чате весь изнылся, что касса не работала, а работать с наличными для тебя катастрофа. Хёнджин отвечает не сразу: занят тем, что строит глазки подоспевшему за заказом хмурому молодому человеку и только потом отвлекается. — А у Этого, видимо, своего интернета не было или что, но вроде бы парень смог его расшевелить и они миленько поболтали, посмеялись. Этот даже с собой потом ещё парочку эклеров взял. Сегодня они не болтают — Сынмин следит за ними каждую свободную минуту. Не специально, конечно. Просто его место отдыха прямо напротив витрины, а витрина напротив углового столика. Почти. По диагонали. За свои недолгие полгода работы, Сынмин видел много разных гостей, но ни от одних не несло каким-то безысходным одиночеством. Даже от тех, кто приходил один, брал кофе и садился в какой-нибудь тёмный угол. А тут их двое, но один всегда в телефоне, а второй наблюдает за жизнью за окном, изредка что-то говорит, но реакции на свои слова почти не получает. Дружеская встреча или свидание — Сынмин не знает, но выглядит всё равно странно. Разве люди не встречаются в кафе, чтобы поболтать? Отложить свои дела и телефоны, и насладиться общением друг с другом. Съесть манящую сладость, запить вкусным напитком и уйти с приятным послевкусием от места и беседы. Как будто бы Сынмин слишком идеализирует это место. Но ведь просто посидеть рядом можно и дома, зачем идти в кафе? — Уходят, — шипит Хёнджин, пихая Сынмина в бок. Тот чудом не проливает кипяток на пальцы и шипит уже сам, как таблетка-шипучка. Этот всегда идёт первый. Парень покорно за ним. Этот никогда не прощается, выходя за стеклянную дверь с чуть хмурым выражением лица. Парень же у дверей задерживается, вежливо благодарит и желает хорошего вечера. Сынмин и Хёнджин зеркалят его пожелания с улыбками. Хёнджин с равнодушной-рабочей, Сынмин всегда с растерянной. — Может, он его телохранитель? — делает новое предположение Хёнджин. — Одежда у него на порядка два дешевле и проще. Да и им наверняка выдают рабочие карточки, чтобы расплачиваться вместо своих подопечных. Хотя, блин, у него такой влюбленный взгляд… я не знаю — Что, телохранитель влюбиться в объект охраны не может? — фыркает Сынмин, разбирая высушенные и отполированные столовые приборы. Сынмин вот влюблённый взгляд не замечает: только уставший, тоскливый и в последнее время всё чаще — потерянный. — Да может, наверное, — пожимает плечами Хёнджин. — Но всё равно странно… О. Чета Кан мчатся. Сделай им сразу два американо здесь. Надеюсь, они сядут к нам поближе, и мы узнаем, смогла ли дочь убедить их съездить на Чеджу. Ему лишь бы уши погреть. Сынмину вот совершенно всё равно, смогла ли дочь четы Кан их в чём-то убедить или нет. Как и в целом на разговоры всех остальных людей в кафе. Кроме, может, того, который он никогда не услышат, потому что один в телефоне, а второй зависает в окне. — Махнёмся с тобой сменами? — спрашивает Хёнджин к концу дня и выглядит максимально жалостливо. — Ты за меня завтра, а я за тебя могу в воскресенье. Сынмин морозится с ответом до последней рабочей минуты чисто из вредности — нравится наблюдать, как Хёнджин нервничает и сверлит его взглядом в ожидании решения. — Выйду. Но ты сделаешь мне кофе за свой счёт. — И могу не выходить за тебя в воскресенье? — Не можешь. Ты сделаешь за свой счёт мне кофе и выйдешь за меня в воскресенье. — Тиран.

*☕*

Ожидаемо Сынмин просыпает. Потому что будильник на выходном дне отключен. Он подскакивает растревоженный кошмарным сном, и стоит разлепить глаза и упереться взглядом в стену, на которой висела картина с чашкой эспрессо, как в голове тут же включается красный свет. Он собирается метеором, со вкусом кляня Хёнджина, предложившего поменяться. Всякое идущее не по распорядку выбивает из колеи. На работе он заведённый, всклокоченный и мрачно скалящийся, потому как силам на вежливую улыбку взяться неоткуда. Среда, будний день. Людей должно быть немного, но какого-то чёрта их чересчур. Сынмин зашивается, мечтает об ещё одной паре рук и с чувством материт Хёнджина, который либо чувствовал, что будет такая вакханалия, либо сам это организовал, направив всех знакомых и не очень в кафе. Часам к шести он выдыхает спокойно и строчит Хёнджину гневное смс, что теперь тот ему должен два выходных. Хёнджин подозрительно быстро соглашается. Пара приходит к семи часам. За чисткой кофемашины Сынмин не слышит звука колокольчика и оборачивается только на пренебрежительно растянутое «Эй, вы». Улыбка у Сынмина тоже пренебрежительно растянутая. Он буквально Изма из «Похождений императора», даром что с утра под рукой попался фиолетовый лонгслив. — Какао, побольше сахара. И самый маленький и сладкий эклер, — привычно заказывает Этот и быстро уходит, не подняв на Сынмина ни разу взгляд. Хочется ему вслед запульнуть грязной молочной тряпкой. — Мне чай, — раздаётся тихое и спокойное, а следующая за словами застенчивая улыбка вдруг путает Сынмину мысли и почему-то немного успокаивает. Тряпку бросать больше не хочется. — С опунцией подойдет? — спрашивает, шаря по полкам в поисках нужной упаковки — вот же недавно покупал. Хёнджин что ли куда-то засунул? Старый говнюк! — Опунция? — удивлённо вскидывает брови гость и заинтересованно поддаётся вперёд, следя за хаотичным поиском. — Ну, кактусовая груша, — поясняет спешно Сынмин. — Чай будет немного кислить. Но не как красный, хотя здесь тоже есть в составе гибискус, но его не так много, он скорее оттеняет. О, нашёл. Блядь! Надо же было умудриться запихнуть упаковку чая среди кофе — он убьёт Хёнджина за хаос на рабочем месте. — Давайте, — согласно кивает гость, рассматривая этикетку. Сынмин тянется одной рукой за кружкой, второй за упаковкой и вздрагивает, когда вместо холодного картона чувствует тепло чужой кожи. Он одёргивает руку и чуть кланяется, извиняясь. Гость улыбается в ответ — чёртовы ямочки завораживают — и просит рассчитать сразу. Негнущимся пальцем Сынмин набивает позиции и заторможенно смотрит, как вылезает чек. В этот раз он достаёт действительно самый маленький эклер. И отдаёт заказ через несколько минут. За соседним столиком от пары сидит женщина с ребёнком — она в телефоне, а ребёнок лет пяти грустно рассматривает полку с играми, труша подойти и взять. Сынмин наблюдает за ним всё это время и не в его стиле испытывать жалость, но он определённо её чувствует; когда идёт убирать посуду со стола, подхватывает с полки игру-балансир и ставит перед мальчиком, подмигивая ему. Женщина ни на секунду не отвлекается, пока округливший глаза ребёнок вцепляется за коробку и аккуратно её раскрывает. У него не получается установить динозавров дальше второго уровня — они всегда с грохотом падают, и в следующий раз, когда Сынмин оборачивается на них, то видит, как мальчику помогает установить правильно одну из фигурок тот улыбчивый парень. Ребёнок в восторге, что динозавры больше не падают. Женщина и Этот игнорят существование тех, с кем пришли в кафе. Спустя пятнадцать минут звонко хлопает входная дверь: Сынмин, оглянувшись, видит как опустел столик — только посуда и разбросанная игра. Он плетётся убирать: посуду на поднос, а динозавриков обратно в коробку, и когда готов закрыть — в поле зрения появляется чья-то рука. — Можно мне? — ласково звучит сбоку. Сынмин дёргается, встречаясь взглядом с улыбчивым парнем, и беспрекословно кладёт в протянутую руку коробку. — Спасибо. — Ага. Тарелки и кружки на подносе звенят от быстроты передвижения Сынмина по кафе — он мчится в подсобное помещение с космической скоростью. Уши почему-то горят. Когда он возвращается на рабочее место, то взгляд магнитом липнет к угловому столику: улыбчивый парень с увлечением ребёнка собирает балансир, пока Этот, как обычно, сидит в телефоне. У него получается добраться до пятого уровня, но дальше всё рушится, но он с достойным восхищения упорством продолжает вновь и вновь собирать — это вызывает у Сынмина мягкую улыбку. Грудь щекочет от тихого смеха. Забавный. Такой взрослый, но так бесится с детской игрушки. В следующий раз, проходя мимо их столика, Сынмин замечает особую работу мысли на красивом лице. Между пальцами зажат длинный зеленый динозавр, у которого идиотский центр тяжести и который может порушить всё, что так старательно выстраивали. Сынмин оставляет поднос на соседнем столике, подходит, без спроса осторожно забирает фигурку и устанавливает так, чтобы ничего не сломалось. Спасибо скучным дням за возможность развлекаться детскими играми, пока никто не видит. Сынмин переиграл здесь во всё. — О, спасибо, — радуется парень. У Сынмина не должно так сильно щемить сердце от простой улыбки, но почему-то щемит. Он безмолвно кивает головой и, подхватив поднос, быстро ретируется, ощущая спиной пронизывающий тяжёлый взгляд. Когда у кассы разворачивается, чтобы поставить свой груз, и как бы ненароком поворачивается в сторону пары, то натыкается на внимательный тёмный взгляд Этого, который, на его памяти впервые смотрит не в телефон, а на него. Взгляд вызывает дрожь вдоль позвоночника, Сынмин прячется за стеклянной витриной, как за единственной крепостью, где вволю корит себя за распущенность. Дверной колокольчик звучит особо громко и раздражённо, словно кто-то толкнул дверь очень сильно. Сынмин выглядывает из-за кассы и замирает, когда видит рядом лицо улыбчивого парня. — Можно мне этот же чай, но с собой. — Да, конечно, — как можно равнодушно пожимает плечами Сынмин, пробивая позицию. За спиной улыбчивого парня никто не стоит, за столиком пусто, значит дверной колокольчик был потревожен Этим. — Понравился? — Это было необычно. — Ваше имя? — буднично спрашивает Сынмин, готовясь написать его на крышке. Желудок тревожно сжимается, совсем как в его первую смену, когда он ещё был стажёром, и спрашивать имя у людей было чем-то невыносимо неприятным. — Чан. Буквы выходят корявыми из-за дрожащих пальцев. Сынмин мог бы лучше, но уже не переписать. — Пару минут. Улыбчивый парень — Чан — послушно отходит в сторону, уступая место вошедшим посетителям. Ещё никогда Сынмин не желал, чтобы чай заваривался не так быстро. Но он, конечно, заваривается предательски быстро. Сынмин ставит стакан на стол заказов, не в силах выкрикнуть написанное на крышке имя — просто находит Чана взглядом и одними губами произносит «Готов». Как Чан забирает свой стакан он не видит — занят приготовлением тыквенного латте. Но чувствует загривком взгляд. И почему-то он уверен, что это взгляд не гостя, заказавшего чёртов тыквенный латте, а гостя, ушедшего в холодный вечер со стаканом тёплого чая с опунцией.

*☕*

Больше всего на свете, не считая мытья кофемашины, Сынмин ненавидит звон дверного колокольчика за пять минут до конца рабочего дня. Лишняя работа продлевает время нахождения на работе, а учитывая, что они и так заканчивают поздно, то Сынмин окажется дома в лучшем случае к двенадцати вечера. — Добрый вечер, — стараясь скрыть раздражение, скалится Сынмин и застывает на месте от знакомой улыбки. — Добрый. Можно с собой два чая с опунцией? — просит Чан, улыбаясь уже не застенчиво, а максимально доброжелательно. Сынмин хлопает глазами и до отвратительного туго соображает: алгоритм идёт не по правилам хотя бы потому, что за плечом гостя нет Этого. Там вообще никого нет — Чан пришёл один. Стоит в тёмном пальто, накинутом на серую толстовку, капюшон которой забавно топорщится сверху, и смотрит на Сынмина своими любопытными глазищами. — Добавить сахар? — машинально спрашивает, вспоминая, что Этот же любит, чтобы жопу сводило от сладости. Почему вообще внезапно с какао перешёл на чай? Новая диета? — Нет, не стоит, — ужаснувшись вопросу и забавно вытянув лицо, качает головой Чан и тянет руку с карточкой к терминалу. — Имя? На самом деле Сынмин отчётливо помнит, что Чан — Чан, но не хочет показывать свою заинтересованность. Хотя знать гостей кафе — это хороший тон, но желание этот хороший тон проигнорировать. Да и в целом, имя было узнавать не обязательно: он здесь единственный посетитель — не перепутаешь. — Чан. Приняв заказ, Сынмин отворачивается и благодарит свою механическую память — руки делают всё за него: достают стаканчики, ищут коробку, срывают упаковку, наливают кипяток. Пока хозяин занят тем, чтобы договориться с сердцем сильно не биться. С чего вдруг вообще такая реакция? И где Этот? Потянувшись за крышками, Сынмин бросает равнодушный взгляд в сторону двери, но ни внутри, ни снаружи никого не видит. Опаздывает что ли? Поди опять уткнулся в свой телефон, запнулся и расшиб себе лоб. Сынмин мрачно хохочет внутри себя — ему нравится эта фантазия. Спиной он ощущает внимательный взгляд и работать под этим взглядом самую малость неловко. Руки подрагивают немного, хочется почесать затылок от столь пристального внимания. — Готово. Он ставит два стаканчика на стойку, но рук убрать не успевает, как Чан их тут же забирает. Пальцы у него тёплые, нагретые в карманах пальто. Почему-то этот факт по Сынмину бьёт сильнее, чем мог бы. — Хорошего вечера, — бубнит он, отворачивается и скрывается в подсобке прежде, чем услышит аналогичное пожелание. Когда через пару минут выходит, то внутри никого нет, зато за окном он видит знакомую фигуру с двумя стаканами. Одного. Ждёт, видимо, Этого. С самым что ни на есть ярым остервенением Сынмин надраивает кофемашины, чайник, все приборы. Перебирает и дополняет упаковку, складывает салфетки, по нескольку раз протирает от невидимых пылинок витрины. И каждый раз украдкой смотрит в окно. Чан стоит один, держит в руках оба стакана, которые, наверняка, заледенели, и ждёт. Сынмину его жалко. Боже, ну что за мудак этотЭтот, раз заставляет ждать такого парня. И что он в нём только нашел помимо внешности? Вообще Сынмину пора уходить домой, но он находит себе всё новые занятия, чтобы остаться и подождать — посмотреть и убедиться, что Чан дождётся. У этой истории должен быть счастливый конец. Когда задерживаться становиться более чем неприлично, а гость за окном так и стоит, Сынмин плюёт на всё и идёт в подсобку, чтобы переодеться — он сделал уже всё, что мог, и ещё сильнее облегчать Хёнджину работу с утра был не в настроении. Проверив холодильники и склад, выключив везде свет, он выходит в зал и с лёгким уколом в сердце видит, что за окном пусто. Дождался или нет? Ощущение, как от резко оборвавшейся серии. С одной стороны было бы хорошо, чтобы дождался. С другой стороны, Сынмину эгоистично этого не хочется. Он выключает свет, ставит сигналку, закрывает кафе и мельком бросает взгляд на скамейку рядом. Немеет. В животе неприятно скручивается узел раздражения и необоснованной обиды. На скамейке стоит стакан с чаем, который на проверку оказывается полон. Это не даёт ответа на основной вопрос, но ярко говорит Сынмину о том, что часть его работы почти выкинули. И как бы, не то чтобы он сам собирал листочки чая и сушил плоды опунции, он просто налили кипяток и кинул пакет, но всё равно обидно. Обидно настолько, что он забирает стакан с собой, планируя дома разогреть и выпить. Возможно это безрассудный поступок: сделай так Хёнджин, Сынмин бы его осудил. Чай действительно холодный, но почему-то держать в ладони его тепло.

*☕*

— Кажется, они расстались, — шепчет Хёнджин Сынмину прямо в ухо, пока тот пытается очистить рожок от крупинок кофе. — Кто? Сынмину не то чтобы интересно, но это своеобразный ритуал: Хёнджин всё равно расскажет, а Сынмина воспитывали быть вежливым. Это не значит, что он хочет быть вежливым, но иногда приходится, если есть желание сохранить хорошие дружеские отношения с напарником. — Ну Этот и парень его. — Тяжелый рожок выкручивается в ослабевших руках и чуть не падает в мусорку вслед за кофейной крупкой. Сынмин пытается сделать вид, что ему всё равно, но весь обращается вслух. — Парень уже третий день подряд приходит один. Без Этого. Сидит там в углу, как всегда вместе с этим… чаем кактусовым. — С опунцией, — машинально поправляет Сынмин. — Им самым. Даже не знал, что у нас такой есть. — Может просто этот заболел или уехал. Почему сразу расстались? — предполагает Сынмин, расставляя кружки сверху машины. Очень надо занять руки. — Чуйка, — отзывается Хёнджин и поворачивается в сторону кассы, приветливо восклицая: — Добрый день! Что ни говори, но у чуйка у Хёнджина правда хорошая. Она балансируется его природной неуклюжестью, но если бы Сынмин был хоть каплю азартным, то таскал бы Хёнджина с собой по казино, чтобы ставить только на те числа, которые тот скажет. Приятное теплое чувство покалывает в левой части груди. Остаток дня у Сынмина проходит в приподнятом настроении — он сам не понимает, почему так хорошо. Следующая их совместная смена выпадает на субботу. С Хёнджином работать приятнее всего не только потому, что он стажировал Сынмина, когда тот устраивался, но и потому что у них уникальная рабочая связь в плане организации пространства и себя в нём: никто не лезет под руку, они не сталкиваются, практически читают мысли друг друга — один не успевает, то второй тут же страхует. Выработка в их смену увеличивается чуть ли не вдвое. Они не скидывают друг на друга неприятную работу, и если кто-то освободился первым, то идут и делают её. С другими Сынмину сложно — они редко исполнительны, пришли просиживать штаны и общаются через губу, будто они не напарники, а звёзды, которым должны все прислуживать. Хёнджин отправляет его в подсобку за стаканами, поэтому он пропускает момент, когда в кафе заходит интересующая его персона, зато слышит громогласный хёнджиновский крик даже сквозь толстые стены подсобки. — Хан Джисон-ши, какие люди! Когда нагруженный тубусами Сынмин выходит из подсобки, то замечает у кассы помимо Хёнджина второго молодого человека, которого уже видел пару раз. Хан Джисон работал тут раньше и пару раз заходил в гости просто так. — Йя, Сынмин-и, детка, подойди! Помнишь Сынмин-и? — зовёт его Хёнджин, оборачиваясь. — Не зови меня деткой, — морщится тот, укладывая тубусы в нужный ящик, но подходит, склоняя голову в приветственном кивке. Джисон ему подмигивает. — Помню. Хай. Так ты сделаешь мне кофе по дружбе? — это уже Хёнджину. — Кофе по дружбе идёт по двойной цене от прайса. — Зануда. — Бог продаж. И оба показывают друг другу языки. Сынмин закатывает глаза и тянется к рожку, задавая вопрос: — Какой? — Мне латте с огромной порцией солёной карамели… — Слипнется, — хмыкает Хёнджин, но Джисон, проигнорировав шпильку, продолжает. — Один американо и чай с опунцией. Предательский рожок чуть не выскальзывает из рук. Боже, кто-то ещё здесь заценил чай с кактусом? Надо бы Сынмину уже в заявку его написать, а не самому покупать. — Кстати, про опунцию, — вскидывается Хёнджин и, яростно отбивив позиции на экране, понижает голос и наклоняется к Джисон. — Ну-ка, расскажи про него. — Про кактус? — не понимает Джисон. Сынмин оборачивается, не понимая тоже. А Хёнджин кивает в сторону стеклянной витрины — Сынмин покорно следует за ним взглядом и удивлённо вскидывает брови, когда видит за угловым столиком Чана и сидящего с ним незнакомого человека. — Нет, про человека, который заказал этот кактус! — Аа, Чан-хён-то? — Джисон плотоядно расплывается в улыбке и двигает бровями. — А что, понравился? Он сейчас свободный. — Чан, ага. Свободный? Таки расстался? — голос Хёнджина сочится довольством, он оборачивается на Сынмина и победно вскидывает брови, мол, слышал — я был прав. У Сынмина руки почему-то деревенеют и сердце заходится слишком быстрым темпом. Он не может сосредоточиться на чёртовом алгоритме, чтобы сделать латте. Мысли всё ускользают, а он против воли прислушивается к разговору. — О. Ты его знаешь? — удивляется Джисон. — Отчасти. Он тут со своим хахалем по вечерам заходил. Свиданки типо устраивали. — Да? Я думал, у них более романтичные места для этого были, типа ресторанов. Этот щегол-то вообще не любитель всяких таких бюджетных забегаловок. — А чего расстались-то? — не унимается Хёнджин, подавая Сынмину кружки. — Да там изначально всё по воде вилами было, — машет рукой Джисон. — Мы с Чанбином вообще удивились, когда узнали, что они встречаются. Не, Чан, конечно, милашка, но явно на пару лиг пониже, чем этот мажор. Познакомились на какой-то тусовке и как-то скорешились. Вроде бы Чан действительно заинтересован был. Боже, какие песни писал — вы бы послушали и умерли от количества романтики, — а этот вроде как поспорил на него. Но это мы узнали буквально на днях, они тогда и расстались. У Сынмина во рту собирается горечь от истории с кофейным привкусом. Он скользит взглядом сквозь витрину, но то ли зеркало слишком искажает лица, то ли Чан не испытывает отрицательных чувств по поводу расставания, потому что сейчас ярко улыбается и о чём-то общается с незнакомцем рядом. Был ли тот день, когда Сынмин утащил чужой стакан с чаем, тем самым днём, когда они расстались? — Офигеть, — восхищается Хёнджин и глазами блестит. — История, достойная фильма. Жалко парня, конечно. Но ничего, найдет ещё себе кого-нибудь. Да, Сынмин-и? У Сынмин-и чуть кружка с американо из рук не выпадает. Он-то тут причём? — Ага, он нас сюда и притащил, — улыбается от уха до уха Джисон, протягивая руки, чтобы забрать напитки. — Сказал, здесь вкусный чай. Я даже не знал, что у нас здесь такой был. — Это Сынмин-и ему новые покупал, — хохочет Хёнджин и вмиг покрасневшему Сынмину хочется засунуть тому тряпку в рот. От внимательного взгляда вдруг посерьёзневшего Джисона становится некомфортно. — Он тут всё перепробовал уже, и Сынмин для любимого клиента подсуетился. — Говори за себя! — скрипит Сынмин, буравя его гневным взглядом. — Это же совершенно не ты ищешь трафареты кофейных рисунков для того, кто их под крышкой даже не увидит. — Эй! Это искусство! Обиженно вскидывается Хёнджин, а Джисон переводит внимательный взгляд на него и искрится изнутри любопытством. — Искусство — это находить странные решения для подкатов. Даже я, знающий о твоей симпатии, не всегда могу различить: ты реально подкатываешь или издеваешься, — отбривает Сынмин и скалится в ответ — он не позволит себя марать странными предположениями. Пусть Хёнджин знает, что он может за себя постоять. — Джин-и, ты не меняешься, — хохочет Джисон и вдруг перекидывается через стойку и подмигивает стонущему Хёнджину. — Есть пара минут? Хочешь познакомлю? — короткий кивок в сторону сидящих за угловым столиком. — Они классные ребята. Хёнджин сомневается секунду. А во вторую уже выходит за стойку, скидывая фартук и оставляя обескураженного Сынмина одного. Ладно, хорошо, что людей не так много. Хотя нет, это скорее минус: так у него есть свободное время, чтобы пялиться сквозь витрину на болтающих ребят и завидовать. Вот уж он не думал, что когда-то сможет вообще испытать это чувство. Больше всего он пялится на Чана, который сейчас выглядит совсем не так, как со своим парнем: он смешлив, его хохот частенько сотрясает кафе и отдаётся гулкой вибрацией у Сынмина в позвоночнике, что-то активно рассказывает, машет руками и часто обнимает парня рядом, имя которого всё ещё неизвестно. Хёнджин вписывается в компанию, как влитой. Сынмину завидно, но он должен признать, что даже если бы его позвали, то он не смог бы влиться так органично, как получилось у Хёнджина. Они сидят довольно долго. К вечеру подгребает народ, Сынмин постепенно начинает зашиваться, но позвать Хёнджина почему-то не позволяет гордость и что-то ещё. Что-то противное, склизкое и серое. Хёнджин приходит сам, когда становится совсем аврально: просачивается ужом и сразу вчитывается в чеки. Надо бы поблагодарить, но у Сынмина язык тяжелее кирпича и ворочать им сложно для благодарности. Да и вообще — это их работа! С чего он обязан благодарить Хёнджина за то, что тот решил наконец-то поработать. Они раскидываются с заказами. Хёнджин снова строит глазки и рисует сердечко на стаканчике для их постоянного клиента — молодого парня с очень яркими лисьими чертами лица. Но сердечко парень никогда не увидит, так как кофе берёт всегда на вынос, а под крышкой красоты не видно. Смотреть сквозь витрину на угловой столик становится вредной привычкой. Сынмин криво ухмыляется, когда замечает на их столе детский балансир: забавно наблюдать, как трое взрослых парней пытаются совладать с разноцветными динозаврами. Сынмин откровенно засматривается на чужую улыбку и застывает, когда его подглядывания оказываются рассекреченными: Чан ловит его взгляд и подмигивает ему. Сынмин, натянув равнодушную маску на лицо, ретируется от стеклянной витрины подальше. — Уходите? — слышит он из подсобки голос Хёнджина. — Ага. Спасибо, было как всегда шикарно, — вторит ему довольный Джисон. Что-то выталкивает Сынмина вперёд и он, схватив первый попавшийся тубус с крышками, идёт за стойку. За Джисоном стоят Чан и незнакомый парень — коренастый, круглолицый, с волнистыми тёмными волосами. Сынмин называет его Бубликом. — Как чай? — вежливо интересуется Хёнджин с каким-то приторно-сладким смешком. У Сынмина волосы на загривке дыбом встают. Он поднимает взгляд, сразу упираясь им в глаза приветливо улыбающегося Чана. Чертовы ямочки! — Хорош, как и всегда, — отвечает он, глядя Сынмину прямо в глаза. И переворачивая этим взглядом органы. Он что телекинезом обладает? Сказано про чай, но чувствуется будто бы подтекст. — Йеп! Заходите! — салютует всем троим Хёнджин. Отвечает ему уже Бублик. — Обязательно. Звенит дверной колокольчик, но Сынмин боится оглянуться и делает вид, что очень занят засовыванием стопки крышек в ящик, где их и так полно. — Классные парни, — резюмирует Хёнджин и скрывается в подсобке, оставляя Сынмина с упорством жука-навозника вдалбливать не помещающиеся крышки в ящик и рвано глотать, чтобы как-то смочить пересохшее от неизвестной обиды горло.

*☕*

Чай с опунцией стремительно заканчивается, а в прайс-листе поставщиков такой позиции не значится, поэтому Сынмин выбирается вечером после работы в чайную лавку, где берёт сразу три коробки. Сынмина отчасти радует, что он больше не наблюдает ежевечерне картину двух безразличных друг к другу влюблённых (и не надо варить какао!), но отчасти его напрягает вечное присутствие болтливой троицы. Не потому что они шумные, не потому что часто заказывают напитки (это даже плюс, если не считать трат собственной зарплаты на покупку чая), не потому что Хёнджин бросает Сынмина одного и уходит болтать к новым друзьям. Нет. Потому что Сынмин засматривается. Сложно удержать взгляд, когда справа на всё кафе раздаётся заражающий своим смешинками хохот. Он скатывается туда поневоле. Украдкой, воровато, будто бы невзначай. Сынмину странно и страшно от собственного любопытства и желания наблюдать за другим человеком. А потом пропадает Хёнджин. Точнее не прям пропадает, а уходит на больничный — накрутил на своём пилатесе вывих ноги и как-то не так прогнулся в позвоночнике. Рабочий график перестраивается, у Сынмина забирают выходные, на которые он рассчитывал, что не может не сказаться на его настроении и мотивации работать. И что уж совсем отвратительно сказывается, так это наличие тупых напарников, которым хочется прокипятить мозг и через питчер влить обратно в черепную коробку. Сынмин просится в одиночные смены — лучше пусть зашьётся, но зато в себе он уверен больше, чем в безответственных напарниках. Но ему и так приходится работать одному, так как ещё один уходит на больничный со сломанной ногой, а Сынмина выдёргивают с учёбы. Он мчится злой как стая голодных волков. На работе нет сменной одежды, поэтому работать приходится в белой рубашке. Чтобы не испачкать рукава, он их аккуратно подворачивает до локтя. День проходит относительно спокойно. К вечеру заявляется троица друзей, которую Сынмин подсознательно ждал, но всё не мог сам себе в этом признаться. — Хэй, Сынмин-и! — радостно привечает его Джисон, растекаясь лужей по стойке. Сынмин закатывает глаза. Сейчас начнётся. — Сделаешь мне бесплатный латте? — щурится Джисон и лукаво улыбается. Взгляд соскальзывает за его спину, где Чан занят бурным обсуждением с Бубликом. Сынмин скрещивает руки на груди и сердито выдаёт. — Нет. Ему эти панибратские отношения не упали. — Я ведь когда-то здесь работал! — Но не при мне! — Если бы я так хорошо в своё время не обучил Хёнджина, то он бы так хорошо не обучил тебя! Я твой сонбэ, между прочим! — не сдаётся Джисон и губы по-детски дует. — Так это вы, сонбэ-ним, научили его не досыпать зерён, когда закончились, и начисто игнорировать технику безопасности — например, совать пальцы в измельчитель? — язвительно выдёт Сынмин, кривит губы. Денёк и так не из лёгких, теперь этот Джисон ещё кровь портит. Чан и Бублик, наконец, обращают на них внимание. — Ну, Сынмин-ии, — настаивает на своём Джисон. — Хан-а, я заплачу, — Чан мягко оттесняет зарвавшегося бывшего работника от стойки и приветливо улыбается Сынмину. У Сынмина почему-то губы в улыбку не складываются. — Мне с двойной порцией сиропа! — За двойную порцию доплата, — отбивает позиции Сынмин. — Боже, да ты без трусов оставишь! — возмущается Джисон и притоптывает ногой. Сдерживающий хохот Бублик хватает его плечо и тянет к столику. — Хён, мы сядем. Чан, не оглядываясь, кивает и достаёт карточку. — Окей, пусть будет ему с двойной порцией, плюс американо и чай, — посмеиваясь, заказывает. Будет ему и с двойной порцией карамели, и с двойной порцией проклятий. Сынмин ему такую порчу на этот латте наведёт — икать будет до старости! Он с максимально невозмутимым выражением лица проводит оплату, выкидывает чек и отходит к кофемашине. Кровь бурлит горячей рекой, движения его угловаты и отрывисты, он чуть не выдёргивает рожок раньше времени, а следом почти ошпаривает руку под паром. Хочется взвыть. Чай он делает в последнюю очередь. И когда оборачивается, чтобы выставить все три заказа, то шугается слегка — Чан в этот раз не скрывается за витрину в ожидании, а стоит на том же месте у кассы, где и стоял, и наблюдает. Его голова наклонена на бок, на губах блаженная улыбка, глаза превратились в таинственные щелочки. — Готово, — выталкивает из себя слова Сынмин, когда получается вернуть самообладание. — Вы сегодня выглядите очаровательно, — произносит Чан, улыбаясь. Подхватывает одновременно три кружки и уходит в сторону друзей, бессовестно оставив Сынмина растерянно смотреть ему вслед и неконтролируемо краснеть от внезапной похвалы. Людей к концу смены довольно много, что отвлекает от привычного созерцания углового столика сквозь витрину. Немного его отвлекает постоянный клиент, к которому Хёнджин пытался подкатывать. — Айс-американо для Чонина готов, — звонко кричит Сынмин, отдаёт подошедшему гостю заказ и отворачивается к кофемашине, чтобы протереть капли. — Извините, — доносится до него неловкий кашель, и Сынмин оборачивается в надежде, что не перепутал заказы. Обычно такие «извините» ничем хорошим не заканчиваются. — А молодой человек, который с вами в смену обычно работал… — парень смущённо кашляет вновь и отводит взгляд. Заметно, что ему очень некомфортно спрашивать такие вещи, поэтому фразу он не договаривает, в надежде, что Сынмин додумает до него. Сынмин не додумывает. — Который? Высокая палка с родинкой под глазом или низкий круглый гном в очках? — Эм. Высокий. Сынмину очень нравится это смущение. Даже силы как-то появляются закончить эту смену хорошо. — Хёнджин на больничном. Потянул на своём пилатесе всё, что можно потянуть, включая мозги. Ещё неделю не будет точно. — Хорошо. То есть не хорошо, жаль, что потянул. — Гость крутит стакан в пальцах, стирая конденсат. — Пусть скорее выздоравливает. — Вот уж точно. Я ему передам, — скалится Сынмин и отворачивается. Ничего и никому он передавать не собирается: он здесь не соединяет чужие сердца, ему бы со своим разобраться. Взгляд соскальзывает к витрине: Чан смеётся так, что стой Сынмин рядом, то разглядел бы его гланды. Он снова возвращается к размышлениям о том, почему так странно выглядели те свидания. Ведь Чан создаёт впечатление очень общительного и забавного парня, который может рассмешить (Джисон и Бублик за животики держатся каждые пару минут) и поддержать разговор, но почему-то заинтересовать того парня не мог. Или не хотел? Или не знал как, учитывая их разное положение в обществе. Странно это всё. Смена заканчивается под глубоким анализом чужого поведения. – Хэй, мы уходим! — Джисон машет ему у двери и улыбается так ярко и доброжелательно, словно не они грызлись друг с другом пару часов назад за порцию карамельного сиропа. Сынмин сдерживает едкое «Скатертью дорожка» только потому, что взглядом цепляется за чужую улыбку, которая нейтрализует весь яд в организме. Он бубнит «Хорошего вечера» и отворачивается. Дверной колокольчик звенит. Душа Сынмина звенит ей в унисон.

*☕*

Хёнджин приходит через три дня. Сынмину не нравится его наличие рядом. Потому что тот не работает, а просиживает штаны на стуле рядом со стойкой; отвлекает Сынмина умопомрачительными (только для него самого) историями; стебёт за выбор одежды. — Да ты как бариста с фоток на стоках, — посмеивается Хёнджин, потягивая любимое капучино с фундучным сиропом — надо было капнуть туда дезинфицирующего средства. Сынмин игнорирует его существование и не собирается никак комментировать свой выбор одежды. Ему просто нравятся белые рубашки. Они хорошо гармонируют с коричневым фартуком. Не добившись от Сынмина располагающей беседы, Хёнджин втыкает в уши наушники и утыкается, обиженно поджав губы, в скетчбук. Прогнать его со стула не получается — миссия провалена. К кассе подходит новый гость — у Сынмина против воли расползается плотоядная улыбка на губах. — Одно капучино с фундучным сиропом, — просит парень-лисичка, застенчиво улыбаясь. Боже, даже херню свою пьют одинаковую. — Подскажите, как дела у вашего сменщика? — смущённо уточняет он, расплачиваясь по терминалу. Сынмин невзначай проходится взглядом по склонённой к скетчбуку макушке Хёнджина, ухмыляется и переводит взгляд на гостя. — Знаете, очень плохо. Есть вероятность, что больше не выйдет на смену. Если ещё раз доведёт Сынмина своей болтовнёй, то точно лишится возможности ходить. Сострадание — не конёк Ким Сынмина, но он старается поджать губы и скуксить хоть немного лицо. Реакция парня его радует — удивлённо распахивает глаза и закусывает губу. — Шучу, — скалится Сынмин и скашивает взгляд. — Вот он сидит. Живой, невредимый и бесячий. Через неделю ждите за стойкой. Парень скашивает взгляд следом и отскакивает от Хёнджина, как от чумы, вылупляясь на него ошарашенным взглядом. Сынмин с чувством выполненного долга идёт готовить капучино. Жаль, что за вредность здесь не доплачивают. Он ждёт, что парень что-то сделает, чтобы обратить на себя внимание, но тот не делает ровным счётом ничего: дожидается своего заказа, забирает стакан и торопливо уходит, задержавшись в дверях на пару секунд, чтобы кинуть последний взгляд на сгорбленного Хёнджина, напевающего себе под нос что-то из репертуара Джей Ло. Сынмин заготавливает сундук саркастических шуток, но не успевает его расчехлить — заходит троица постоянных гостей и забирает Хёнджина к себе за столик, пока Сынмин принимает заказ у Чана. — Три американо, пожалуйста. Сынмин кивает, пробивая нужные позиции и вдруг немеет: пальцы механически выбивают старые наименования, пока мозг кричит «отмена». — Американо? — глупо вылупляется он на Чана, хмурясь. И только тогда замечает некую бледность лица, темные круги под глазами, в целом осунувшийся будто болезненный вид. — Да, — Чан улыбается уголком губ и чешет себя за ухом, натягивает шапку ниже на глаза, словно стесняясь. — Пару ночей выдались бессонными из-за проекта. Надо взбодриться. — Даже Джисону? — глупо уточняет Сынмин. Палец совершенно не сгибается и не хочет нажимать на тройку. В этом действии, кажется, сосредоточена вся неправильность этого мира. — Даже ему, — кивает Чан. — Окей, добавьте сиропа, чтобы не ворчал, — улыбается и внезапно спохватывается. — А не подскажете, что пьёт Хёнджин? — Он свою дозу уже выпил, — невозмутимо отвечает Сынмин, возмущённый тем, как этому прохвосту всё сходит с рук. И друзей вон себе завёл новых, и кофе ему бесплатно покупают. — Прикладывайте. — Тогда… хотя бы воды? Голос звучит смешливо, будто прячет за смехом рвущуюся ухмылку. Сынмин чувствует, что над ним смеются, и ему от этого неприятно. — Только если в лицо. — Вы создаёте впечатление приятного человека, — зачем-то говорит Чан, растягивая гласные. — Но почему-то стараетесь казаться недружелюбным. — Я и есть недружелюбный. — Сынмин берёт кружку сверху кофемашины. — А Хёнджин, если хочет что-то выпить, пусть встаёт и выходит на работу. — У него разве не вывих? — По крайней мере болтал он больной ногой, сидя на табурете, очень даже здорово. Раздавшийся после его фразы хохот вынуждает обернуться и замереть: Чан смеётся, чёрт побери, очень красиво — запрокинув голову и широко открыв рот. На шее натягивается бледная кожа, обрисовывая кадык и крупные вены. Сынмин опять пялится. — Вы прекрасно шутите. Сомнительный комплимент, учитывая, что Чан хохочет в обществе своих друзей чуть ли не весь вечер — очевидно, что рассмешить его ничего не стоит даже ребёнку. Сынмина это даже немного оскорбляет — его юмор не может оценен массами. Он элитарен. — А вы слишком добры к тем, кому не следует, — парирует Сынмин. — Они мои друзья. Эту фразу Сынмин оставляет без ответа. Доделывает свою работу и выставляет кружки треугольником, указывая на нижнюю. — Эта с сиропом. Его левая ладонь продолжает держать крайнюю кружку за тёплый бок, когда в подсобке раздаётся какой-то шум (как пить дать упала башня из картонных упаковок, которую собрал его предыдущий сменщик). Сынмин в красках представляет, как сфотографирует и отправит в рабочий чат с подписью «Ну и кто такой умный», зная на самом деле, кто такой умный. Но удовольствия от мысли не успевает зафиксировать. Ладони касается что-то тёплое, приятное и ласковое. Он быстро поворачивает голову, тупым взглядом упираясь в чужую ладонь поверх своей. Успевает заметить, что у Чана неровно подстрижены ногти и на указательном пальце имеется черное пятно от маркера прежде, чем одёргивает руку, будто её ошпарило кипятком. — Извините, — быстро извиняется и ретируется в подсобку собирать развалившуюся картонную башню. Удовольствия от сообщения в чате, которое он всё же отправляет, не испытывает совершенно, зато от простого прикосновения кишки крутят так, будто он обожрался плесневелого винограда и срочно надо сходить в туалет. Сынмин даёт себе минуту постоять, прислонившись лбом к холодной стене подсобки, и выходит в свет, ощущая фантомное прикосновение на ладони.

*☕*

Меньше всего Сынмин ожидает, что его последняя смена перед выходом Хёнджина на работу омрачится новой серией дешёвой драмы. Его приветливая улыбка исчезает вместе с появлением из-за спины Чана Этого. Они пришли вдвоём. Взяли как обычно сладкий до жопы какао, ебучий маленький («Как твой член» мстительно думает Сынмин, выискивая кроху на подносе) эклер и чай с опунцией. Чан расплачивается и по его лицу совсем непонятно, рад он этому свиданию или нет. Вот Сынмин совершенно точно не рад. У него нет обоснованных причин для этой злости, только безудержное желание написать Хёнджину и поинтересоваться «А вот этот твой друг-хохотун снова со своим сошёлся?» Сынмин, конечно, не пишет, но потом при случае спросит обязательно. А ещё доставая последний пакет чая, он размышляет о том, что больше не будет покупать чай тому, кто совершает такие отвратительные поступки. Сойтись обратно с тем, кто на тебя спорил? Ужасно. По графику стоит мытье витрины, чем Сынмин занимается с большим энтузиазмом, чем обычно — так можно беспалевно следить за угловым столиком. Но лучше бы уж не следил. Его ждёт необычная картина. Они разговаривают. Этот пьёт свой сладкий какао, кусает маленький эклер, а телефон лежит на столе рядом, перевернутый экраном вниз. Лицо его очень живое, не видны те лощённые черты, что бросались в глаза ранее. Чан тоже выглядит воодушевлённым. Их беседа активная — это слышно по иногда раздающемуся смеху. Сынмину противно и хочется плюнуть. Надо было это сделать, когда варил какао. Или положить на одну порцию меньше сахара. Или больше, чтобы если не слиплась жопа, то зубы точно выпали. В момент когда Сынмин хихикает над своими кровожадными мыслями к кассе подходит Чан и с очень миролюбивой улыбкой просит повторить чай. Даже кружку с собой приносит. Милый. — Такого больше нет, — разводит руками Сынмин. — Что-то новое попробуете? Чан смотрит как-то беспомощно в сторону, куда он указывает рукой — на полке представлены этикетки, — и теряется. — Не помню, что мне нравилось раньше. Сынмин упирается рукой в столешницу больше для того, чтобы иметь опору — ноги подозрительно ватные — и перечисляет имеющиеся. — Я не запомнил, — виновато улыбается Чан, когда Сынмин, выдохнувшись, заканчивает. — А вы какой любите? — Я? — Сынмин так удивляется, будто у него посетители ни разу не спрашивали про любимые напитки. Каждый второй. Каждый день. — Не уверен, что совпадём вкусами. Классический зеленый пойдёт? Точно не прогадаете. — Хорошо, — грустно выдыхает Чан, расплачивается и через пару минут забирает свою кружку. Время близится к закрытию, а эти двое до сих пор сидят, чем бесят Сынмина неимоверно. Он начищает кофемашину до блеска. Витрина тоже сияет. Вообще всё вокруг сияет и сверкает. Сынмин дожидается, когда пробьёт двадцать один ноль ноль и с чувством некоторой толики власти топает к угловому столику, привлекая к своей персоне взгляд Этого. — Извините, но мы закрываемся. Может, вам сделать напитки с собой? У нас за окном есть прекрасная скамейка со столиками, где можно продолжить разговор. Кто бы знал, сколько сил стоило Сынмину говорить вежливо. Но губы всё равно растягиваются в той самой пренебрежительной Изма-улыбке. — О, нет не стоит. Мы как-то заболтались. Да, Чан-и? — щебечет Этот, спохватываясь. Сынмина кривит от сладкого «Чан-и» сильнее, чем от какао с ударной дозой сахара. — Да, извините. — Чан виновато улыбается. Сынмин кивает им, поджимает губы и уходит за кассу, откуда сычом наблюдает за передвижениями припозднившихся гостей как самый негостеприимный хозяин. Чан что-то говорит, наклонившись к чужому уху, а Этот натужно хохочет, как мерзкие тётки из романтических комедий. Отвратительно. Ему бы веером своё хлебало прикрывать, чтобы приглушать доносящиеся оттуда звуки. Пара уходит, звякнув напоследок дверным колокольчиком. Через полчаса следом за ними уходит Сынмин, как следует прорыдавшись в подсобке.

*☕*

— Ты не в духе, — констатирует Хёнджин, наблюдая за агрессивно протирающим стакан Сынмином. — А ты не в форме. Забыл как работать с альтернативным молоком? — То, что оно дважды свернулось, ещё не означает, что проблема во мне, — защищается Хёнджин. — Это ещё может быть зерно. — Или то, что ты отвлекаешься на одного конкретного посетителя, которому и не можешь приготовить проклятый капучино на миндальном молоке, — тихо огрызается Сынмин, стреляя взглядом в сторону стоящего неподалёку парня-лисичку. — Ты — злой, — констатирует вновь Хёнджин и отворачивается от него. Капучино получается сразу же. Он ставит его на стол выдачи, громко кричит «Заказ для Чонина» и отходит в подсобку, чем вызывает ступор даже у Сынмина, что уж говорить про подошедшего за своим кофе «Чонина», которого этот «высокий» бариста ранее не иначе, как «малыш Йени» не называл. — Спасибо, — растерянно бросает он Сынмину, который вообще не занимался его заказом, но тот кивает — любая благодарность приятна. Чонин задерживается взглядом на двери, за которой скрылся Хёнджин, и поспешно уходит сам. Сынмину стоит отменить подписку на сериалы. Какого чёрта происходит? Это он и спрашивает у Хёнджина, когда тот — жутко деловитый — появляется из подсобки и начинает создавать вид активной работы. — А что такое? — А где «малыш Йени»? — Закончился, — вздыхает Хёнджин и выглядит очень грустно, словно похоронил кого-то. — Пока сидел в очереди в больнице на приём, наслушался историй от девушек про странных сталкеров, которые их преследуют, и флирт на грани сталкерства. И понял, что я ничем не лучше. Он же всё равно не отвечает. Очевидно, что ему неприятно. Так зачем продолжать? Сынмин открывает рот, чтобы сказать… Ничего. Закрывает рот. Нет, он не Купидон, чтобы соединять сердца. — У нас чай с опунцией закончился, — как бы между прочим впихивает Хёнджин. Сынмин отворачивается от него. — Я в курсе. — И его нет в прайс-листе поставщиков. — И об этом я тоже в курсе. — А ещё он нравится Чану, — выдыхает Хёнджин как-то очень устало, словно подзаебался жить эту человеческую жизнь. Живот тянет судорогой от упоминании знакомого имени. — Очень за него рад. Повисшее молчание будто бы требует продолжение разговора, но Хёнджин чего-то выжидает, а Сынмин не намерен развивать эту тему. Ему неприятно и в последнее время ещё и больно. — Ладно. Я купил упаковку, — сдаётся Хёнджин, вздыхая. — На пару недель должно хватить. Какой молодец. Возьми списанный эклер в холодильнике. — Я уйду сегодня пораньше. Подменишь? — буднично спрашивает Сынмин, проверяя ящики. — Ты и вчера рано ушёл. Что-то случилось? Тебе нужна помощь? — с волнением интересуется Хёнджин. — По учёбе завалы из-за того, что кто-то уходил на больничные, — отрезает Сынмин и поворачивается, чтобы глянуть, как Хёнджин закатывает глаза — никогда не надоест шпынять его этим фактом. Сынмин почти не врёт. Действительно завалы, но он с ними почти разобрался, и уходить рано ради них — без надобности. А вот ради того, чтобы избавить себя от возможности лицезреть счастливую воссоединившуюся парочку, надобность есть большая. После того раза Сынмин успешно их избегает: сначала уйдя на выходные, затем взяв три дня за свой счёт, а потом сбегая за три часа до конца рабочего дня. Но вот следующий напарник не такой добрый — надо бы ценить Хёнджина, конечно, побольше за добросердечность — и Сынмин вынужден торчать до самого конца. Он с нарастающим беспокойством следит за дверьми, когда время переваливает за семь вечера, и дёргается на каждый звон колокольчика. — Сынмин, я отойду на пару минут, — кидает напарник, снимая фартук. Сынмин провожает его недовольным взглядом под звук дверного колокольчика и когда оборачивается, то оказывается пойман строгим взглядом знакомых глаз. — Добрый вечер, — вежливо здоровается Чан, но с какой-то угрожающей ноткой. — Добрый вечер. Вам как обычно? — Сынмин старается держать голос радушным. Пока получается, потому что за Чаном не маячит противное лицо. Но скоро оно появится, и от радушия не останется и следа. Уж Сынмин-то знает свою противную натуру. — Да. Два. С собой. Имя — Чан, — отрывисто произносит Чан, прикладывая карту к терминалу. Сдержать кривую ухмылку не получается. У Сынмина в грудь будто воткнули сотню шипастых кактусов — тех самых опунций — и до упора всадили в чувствительные стенки органов. Как только напарник вернётся, Сынмин уйдет в туалет реветь. — Я помню, — зачем-то грубо отвечает он — что уж точно вне рамок их этики, но сдержать грубость не получается. Чаи делает быстро и ставит их на стол в момент, как выходит напарник из-за дверей. — Подменишь? — шустро просит он и тянет лямку пояса, чтобы развязать фартук. На Чана и то, как он заберёт стаканы, он не смотрит. Ответ напарника перебивается громким и настойчивым: — Сынмин! Сынмин так и застывает с потянутой лямкой, фартук некрасиво висит. Он оборачивается слишком резко — до неприятного хруста в шее — и вперивается взглядом в Чана. — Я тоже знаю твоё имя, — с извиняющейся улыбкой спешно произносит он и переводит взгляд на недоумённо взирающего на них напарника. — Можно его украсть на пару минут? — Да хоть на час. Только к закрытию смены верните. Не хочу один тут всё драить, — фырчит напарник и теснит Сынмина, толкая плечом в плечо. Видимо план с рыданием в подсобке переносится. Сынмин фартук всё равно стягивает, и на негнущихся ногах, но с выпрямленной спиной выходит к Чану. Откуда он вообще его имя знает? Хёнджин сдал? А, чёрт, ведь Джисон всё время к нему ластился с тупым «Сынмин-и»! — Выйдем? — Чан кивает в сторону стеклянной двери. — Зачем? — настороженно спрашивает Сынмин. У него нет желания смотреть на то, как там Чана дожидается его пара. Спасибо, что внутрь зашёл один. — Пойдём, — спустя глубокий вздох, просит Чан и удерживая подставку с двумя стаканами в одной руке, второй хватается за запястье и тянет за собой. На улице холодно. Сынмин в одной белой рубашке. Чан это понимает сразу, как только они выходят, и накидывает ему на плечи пальто, оставаясь в толстовке. Чай стоит на крошечном столике у скамейки. Этого поблизости не видно, что нервирует сильнее пробирающегося под рубашку холода. Хотя чужое пальто в целом пахнет приятно, и Сынмин бы с удовольствием зарылся носом в его воротник. Почему он всё ещё не отменил подписку на сериалы? — Извини, что отвлёк. Это тебе. — Чан протягивает один из стаканов Сынмину. Он смотрит на белую крышку так, словно видит впервые. Словно не он её придавливал на стакан несколько минут назад. — Мне? — Да. Не знаю, что ты пьёшь. Но с кофе будто сложнее угадать. — Зачем? — Сынмин всё же принимает стакан, потому что о него можно греть замёрзшие ладони. — Ты милый, — говорит Чан, что не является ответом на его вопрос. Но зато является причиной прилипших к рёбрам лёгких. — И как мне на это реагировать? — Сынмин не грубый, просто он не понимает, как вести себя в таких ситуациях. Да и что за ситуация — тоже не понимает. — Можешь сказать в ответ, что я тоже милый, — подмигивает Чан, делая глоток. Чтобы дать себе время на подумать, Сынмин делает глоток тоже. Пф. Горячий, но приятный. Кислинка опунции чувствуется очень хорошо. — Ты тоже милый. — Спасибо, — улыбается Чан, показывая свои ямочки. — Тебе идут рубашки. — Я тебя в них не видел. Не могу сказать о тебе того же. Но Сынмин уверен, что и в рубашках Чан выглядит хорошо. Он уже представлял. — Ладно, — усмехается Чан, облизывает губы и продолжает чуть с большим азартом. — Мне нравится твой юмор и шутки. — Удивительно. Обычно меня считают грубым. — Нет, ты забавный. — Ладно, — медленно кивает Сынмин и решает перейти к сути, пока его жизненно важные органы не скукожились до состояния песчинок. — К чему этот обмен комплиментами? — Не знаю, как подступиться к тому, чтобы признаться тебе, что ты мне нравишься, — Чан настолько буднично это говорит — даже не задыхается, как задыхается от этого признания Сынмин. – что Сынмин ему не верит. Он не может нравиться тому, кто сошёлся со своим бывшим. Сюр какой-то. — А как же Этот? Боже, у него интонации, как у Хёнджина. — Этот? — вылупляется Чан, не понимая. — Твой парень. Ты недавно с ним приходил, а до этого месяц ходили, — Сынмин пытается звучать не обвиняюще, но выходит плохо. — А. ЭТОТ парень, — Чан смеётся. — Да, ходили месяц, но мы давно расстались по… неважно какой причине. А недавно приходили просто поболтать. Мы расстались на плохой ноте и захотели не херить хотя бы дружеские отношения. — М. Сынмин чувствует себя ревнивой девушкой из тупых романтических сериалов. Зачем он это спросил? Какое ему вообще дело? Пусть встречается с кем захочет! — Я свободен. Видимо, Сынмин настолько долго молчит, что Чан решает подытожить сказанное словами для убедительности. Что ему сказать? Что Сынмин за него очень рад? Но зачем кичиться своей свободой перед ним? — А ты? — не дождавшись ответа, спрашивает Чан. Смотрит исподлобья и качается с пятки на носок. Нетерпеливый какой-то. — Я тоже. Не считая работы и учёбы, Сынмин свободен. У него даже чересчур много свободного времени, которое он в последнее время проводит в мечтах. В мечтах о том, кто стоит напротив и пытается что-то сказать. — Отлично, — Чан сияет и прикладывается своим стаканчиком к его, будто чокается. — Будем встречаться? Щёки предательски краснеют. И не от холода, а от опалившего грудную клетку жара, словно сжавшееся до песчинки сердце вдруг резко увеличилось и выдало весь запас сохранённой энергии телу. Сынмин идиот. Стоит на улице рядом с очень красивым парнем; в пальто этого парня; держит в руках стакан чая этого парня, который тот купил специально для него; слушает, как этот парень говорит о том, что Сынмин милый и ему нравятся его шутки, а Сынмин настолько глупый, что не понимает. Ему обидно за самого себя: он-то считал себя самым умным человеком на свете, а в итоге стоит с открытым ртом, из которого шпарит пар, и кивает болванчиком. Чан тихо смеётся и делает новый глоток. В его глаза разливается тепло аналогичное теплу в груди Сынмина. — Мне нравится чай с опунцией, — мягко произносит Чан с улыбкой. — Мне тоже, — заторможено отвечает Сынмин чуть позже. На самом деле Сынмин лукавит — он любит зелёный с апельсином, но ради сохранения таинства признания, делает это допущение. Да и в целом, чай с опунцией тоже приятный. И особенно приятно слизывать его капельки с чужих пухлых губ.

*☕*

Быть в новом статусе любопытно. Сынмин пробует сказать вслух «У меня есть парень» и «Я встречаюсь», но выходит откровенно неловко и сконфуженно. В виду его скверного характера он не то чтобы обзавёлся за всю свою жизнь хорошими друзьями, готовыми его терпеть. А тут целый парень. Жизнь, конечно, не меняется кардинально, но те изменения, которые привносит Чан с началом их отношений, Сынмину очень нравятся. Нравится, когда его встречают после работы и провожают до дома. Нравится переписываться и общаться картинками из интернета. Нравится, что Чан всегда спрашивает о его здоровье и самочувствии. Нравится просто разговаривать. Вот тут Сынмин вообще отхватывает лютейшее комбо: Чан не только умеет внимательно слушать, но и может поддержать разговор на абсолютно любую тему — от прочистки кофемашины до закона радиоактивного распада. Сынмин попросту не понимает, как можно было месяц морозить человека и променять его на телефон, не дав и шанса завести беседу. Чан умеет увлекать, умеет рассказывать так, что через какое-то время Сынмин замечает себя с открытым ртом. Если бы только все преподаватели в институте были такими же красноречивыми — Сынмину бы и учёба давалась приятнее. Хёнджин догадывается об их отношениях либо сам, либо ему рассказывает Джисон. Сынмину так-то всё равно, как он узнал, но совершенно не всё равно на безобидные подначки, поигрываниями бровями и сотней вопросов с просьбой рассказать «Ну, как там у вас?». — Как у всех, — отбривает Сынмин, совершенно не зная, а как там у всех. По крайней мере в романтических сериалах, подписку на которые он до сих пор не отменил, не рассказывают про то, как удержать отношения. Только как вступить. И было бы логичным приспроситься совета у кого-нибудь знающего. Но у Сынмина нет настолько близких людей. Есть только бесячий Хёнджин, который вообще-то напарник, а не друг. Но, несмотря на ауру великой сплетницы, Сынмин отчего-то уверен, что если он сообщит свои личные тайны, то они не уйдут дальше их ушей. Хёнджин — обормот, но надёжный обормот. — Отдашь? — просит он, прерывая ход активной мысли Сынмина, который отвечает кивком на просьбу. — Заказ для Чонина готов! Чонин оказывается у стойки слишком быстро для того, кто стоял в дальнем углу всё это время. Сынмин даже немного пугается — его способности так быстро перемещаться и странного выражения лица, где серой краской разлиты смятение и решительность. — Извините, — кашлянув в кулак, привлекает к себе внимание Чонин и на Сынмина не смотрит вообще, буравя взглядом напряженную выпрямившуюся спину Хёнджина. — Что-то не так? — обернувшись, интересуется и нервно заправляет за ухо вьющуюся длинную прядь. Сынмин затихает и сбивается в угол к витрине, чтобы иметь лучший обзор на раскрывающуюся картину. — В прошлый раз вы положили меньше сиропа, чем обычно, — Чонину до жути неловко — это слышно по ломающемуся голосу. Он тянет крышку одного из стаканов с подписью «капучино». — Добавьте, пожалуйста, немного ещё. — Вы даже не попробовали. Возможно сейчас достаточно, — хмурит брови Хёнджин, нервно закусывая губу и с нарастающей в глазах паникой следит за тем, как белая крышка отсоединяется от стакана. Что не говори, пальцы у их гостя красивые — даже Сынмин засматривается (и это при наличии целого парня, у которого руки явно красивее!) Следующие слова Чонин проглатывает, упершись взглядом в чуть смазанное кофейное сердечко. — Хорошо, я добавлю! — панически визжит Хёнджин, хватая стакан, но его запястье уверенно перехватывают — Сынмин невольно дыхание задерживает от красоты момента и от искрящихся чувств вокруг. Налитый по самые края напиток плескается на стол. Хёнджин и Чонин одновременно опускают взгляд на стол и, спустя мгновение, так же одновременно поднимают головы. Хёнджин открывает рот, но Чонин его опережает, выпаливая смущённое, но твёрдое: — Сходите со мной на свидание? Это явно лучше сериалов — у Сынмина его циничное сердечко бьётся так, что грудную клетку пробьёт. Совсем, как при первом поцелуе с Чаном, но там ещё до кучи и ноги были ватные, и в ушах шелестела кровь, и странное чувство (идентифицированное потом как возбуждение) щекотливо собралось в паху. — Схожу, — отчаянно краснея, выдаёт Хёнджин. — Когда заканчиваете? — Через три часа будет свободен, — великодушно вмешивается в их разговор Сынмин. Он всё ещё не соединяет сердца, но помочь почти другу в силах. Тем более что от Хёнджина сейчас будет мало толку: будет витать в облаках, икать и своим шальным взглядом распугивать гостей. — Я зайду, — улыбается Чонин, немного с сожалением отпуская чужую руку и забирая из неё свой стакан. Подмигнув почему-то Сынмину, он шустро уходит, оставив на столе белую крышку. — С чего вдруг через три? До конца смены ещё пять часов! — отмирает Хёнджин. — Сам справлюсь, пока ты тут слюнявыми пузырями от счастья всё не забрызгал, — брезгливо морщится Сынмин. От переизбытка чувств Хёнджин громко чмокает его в обе щёки. — Видимо, когда-то я работал на небесах и варил там божественный кофе, раз они решили отблагодарить меня таким чудо-напарником! — Ты тоже, давай, не перебарщивай, — трёт щёки Сынмин, но самому приятно очень от такой похвалы. Чонин заходит ровно через три часа и забирает светящегося всеми видами тревожности и предвкушения Хёнджина с собой. Сынмин остаётся один и надеется, что потом вытянет из напарника историю свидания. — Чай с опунцией, — доносится до его ушей и он, не глядя на человека за кассой, идёт готовить заказ. Новую коробку чая он купил уже сам. И домой себе купил тоже на случай, если Чан когда-нибудь заглянет в гости. Ну, или когда Сынмин наберётся смелости его позвать. — Ты один? — спрашивает Чан, когда перед ним появляется кружка с чаем. — Отпустил Хёнджина на свидание, — пожимает плечами Сынмин. — Сегодня не должно быть много народу. — Оке, я там, — Чан указывает на свой столик и, мило моргнув, уходит, оставив Сынмина с ворохом муравьёв в животе. Когда он уже привыкнет и перестанет реагировать на любую гримасу? Людей получается много. Сынмин корит свою мягкосердечность, когда чуть не путает заказы. Ощущение, что половина Сеула решила закупиться кофе именно у них. В минуту свободы, Чан заглядывает к нему за витрину с беспокойством в глазах. — Помочь? Я в студенчестве тоже подрабатывал. И кофемашина там стояла такая же. Первый порыв у Сынмина — отказать. Потому что у него есть гордость, и в подачках он не нуждается. Но второй приносит мысль, что это банальное проявление заботы, а не желание показаться круче. Чан и так круче — с нормальной работой, шикарным телом и внутренним наполнением. С Чаном работать даже круче, чем с Хёнджином. С ним приятнее сталкиваться бёдрами, руками, приятнее чувствовать плечо рядом. Неприятно только, что каждая вторая посетительница ему глазки строит, а потом Сынмин им вслед проклятия шлёт. Чан помогает убраться и помыть машину, а Сынмин делает ему бесплатно чай с собой (Джисон, наверное, удавится, когда узнает). — Где у вас подсобка? — вдруг спрашивает Чан, когда перевернув табличку с «Открыто» на «Закрыто», возвращается к кассе. Сынмин указывает рукой на вообще-то довольно заметную дверь — только дурак не увидит, а в следующее мгновение его утягивают туда, не дав дописать пару цифр в отчёте. Ему бы возмутиться, но возмущение слизывают с губ влажным языком, под ягодицами оказываются горячие — сквозь тёплые джинсы чувствуется — ладони, огромный нос тычется в щёку. Обвивая чужую шею руками, Сынмин чётко осознаёт, что сегодня наберётся смелости пригласить Чана к себе домой.