— Мне казалось, мы друзья!

Ему вновь чуть не сломали нос, и Виктор даже не удивляется при виде избитого друга — главное, чтоб тот скорее поправился.  В больницу Лебедева пускают только на следующий день, и отмытый от крови, с заклеенным пластырем носом, в чистом белом халате эксперт выглядит куда лучше. Хотя по глазам его так не скажешь.  — Как дела?  Виктор начинает приветливо и даже слегка с энтузиазмом, но друг тут же осаждает его тяжелым голосом: — Я потерял обоняние.  На мгновение в палате воцаряется небывало плотная тишина.   — Врачи говорят, что вероятность полного восстановления 50%, — продолжает он подавленно и недовольно, уставившись свинцовым взглядом в стену.  Полковник тяжело вздыхает, хмурится и сжимает челюсти, скрещивает руки на груди, кусая щеки изнутри.  — Так что можешь идти к генералу и передать ему, что должности внештатного эксперта у вас в СБР больше нет, — ядовито скалится он, метнув на Виктора колючий взгляд и ещё больше насупившись. — Почему ты думаешь, что я по работе? — Потому что ты полковник Лебедев, а я внештатный сотрудник! Бывший внештатный сотрудник! — Я здесь вовсе не из-за рабочих отношений, и на них мне вообще плевать. — Да? А из-за чего же тогда?  — Мне казалось, мы друзья! — Лебедев начинает злиться на это змеиное шипение, хотя глубоко внутри понимает, что злобы как таковой совсем нет, как и причины для нее, а всё это — всего лишь нервы.  — Друзья? Но успокоить эти нервы после столь насмешливого вопроса становится просто невозможным.  — Довольно. — Твердо говорит полковник, и, когда поворачивается к двери, ему кажется, что он видит, как смягчается взгляд друга, как тот осекается. Но давать заднюю уже поздно.  Дверь закрывается тихо, и он не чувствует ни качественного свежесваренного кофе без сахара, ни осеннего дождя, насквозь пропитавшего куртку, ни петрикора, который затерялся в углублениях подошвы, ни утром поглаженной рубашки, в которой всё ещё осталась парочка отрицательных аэроионов.  Его выписали спустя пару дней, видимо, не выдержав свойственной ему раздражительности и грубой прямоты, и вот он сидит дома — за окном уже сгустились сумерки, в руках у него та самая, по словам Лебедева, «кислятина японская», аромата которой он не слышит. Вообще-то, кустов, возрастом 350 лет, произрастающих около монастыря Тяньсинь, всего лишь 6 штук, а получаемый из их листьев «Да Хун Пао» или «большой красный халат» по-русски стоил на аукционе в 2005 году 25 тысяч долларов за 20 граммов чая! Именно это он тогда ответил, а Лебедев устало, но с улыбкой закатил глаза, переводя тему разговора в другое, менее каменистое русло.  Он чувствует себя беспомощным и ненужным, и это злит ого-го как. Спустя несколько минут кружка летит в стену, оставляя на светлой краске небольшие пятна разводов — а ему плевать. Он уходит в спальню, даже не удосужившись подмести и выкинуть осколки. Они всё равно ничуть не мешают. Проходит день, два, неделя. Его распорядок дня не сильно варьируется — максимум, которым он иногда себя балует, является выход на улицу. И то, раздражаясь, не будучи способным смириться с потерянными способностями, он возвращается домой, раскидывая по пути сухие листья, пиная песок и камни, громко хлопает дверью квартиры, вновь запираясь в себе самом. Лебедев не звонит, не пишет и не появляется, и эксперт даже понимает почему. Эксперт даже понимает, что сам виноват, но набрать знакомый номер не может. Не знает, как это у него тогда вылетел тот глупый вопрос «друзья?». И не знает, как теперь извиниться. При выписке врачи говорили, что вероятность возвращения обоняния всё так же равна 50%, но вот когда эти 50% могут сбыться, никто не знает. День, неделя, месяц, год? Или вообще никогда. Он чувствует себя лишенным своего главного преимущества. Беззащитным, зависимым, обыкновенным. И последнее раздражает хуже некуда.  Наконец, ему надоедает ждать, и он собирается в СБР. Он четко и ясно намерен уволиться.  Генерал свободен, и он входит в кабинет после стука.  — О, добрый день, очень рад Вас видеть! — Начинает Дмитрий Николаевич, и эксперт честно сдерживает себя, мягко осаждая радостный настрой.  — Я хочу написать заявление по собственному. Вы же тогда настояли на моем официальном трудоустройстве.  Бондарев тут же сдувается, глаза его становятся какими-то грустными, и эксперту даже стыдно.  — Вы всё-таки надумали? Он кивает, и генерал подавленно роется в ящиках стола в поисках бумаги.  Заполнив необходимые данные, он протягивает лист Бондареву, и тот неохотно подписывает заявление, ставит печать.  — Мне очень жаль. Звучит это искренне, и эксперт ловит себя на мысли, что не хочет злиться, хотя жалость в его сторону всегда вызывала гнев. Он только кивает и улыбается вежливо уголками губ.  — До свидания, товарищ эксперт.  Намеренно его так называет генерал или случайно, он не знает. Оборачивается только у двери, улыбается, поправляет:  — Прощайте, товарищ генерал.  Выйдя из помещения, уже дойдя до лифта, он вдруг останавливается, а потом разворачивается и уже знакомой дорогой направляется в изученный кабинет. На двери красуется всё та же незамысловатым шрифтом напечатанная надпись «Лебедев В.А.». Он думает постучаться , но ему кажется это странным. Таким же странным, как и войти без стука. Спустя долгие пару секунд он всё же стучится, и внутри отвечает знакомый баритон: — Входите. Он открывает дверь и видит полковника. Тот сидит за столом, не отрывается от бумаг, не поднимает глаз на вошедшего. Справа от него, почти на краю стола стоит включенная лампа, чуть левее - стаканчик кофе из автомата на первом этаже, на спинке стула висит едва мокрая куртка, а рубашка идеально выглажена. Он не слышит этих запахов, но представляет.  — Да? — устало и всё так же не поднимая головы, спрашивает Лебедев, черкая что-то в бумагах.  — Привет.  Голос сразу получается виноватым, а взгляд на мгновенье соскальзывает на пол. Виктор поднимает голову, ему кажется, очень резко, сначала удивленно, а потом хмуро смотрит на него.  — Что ты здесь делаешь? — Заявление писал, потом решил посмотреть, как ты тут. — Ему вдруг становится до жути неловко, он чувствует себя глупо, не ощущая привычной опоры в виде запахов, не зная, как и что думает Витя о его появлении, поэтому тут же старается смыться скорее. — Но я, пожалуй, пойду, ты занят.  Лебедев вскакивает с места, уже у двери хватает его за локоть, разворачивает к себе лицом так быстро, что мужчина не успевает даже дотянуться до ручки, вжимает того в дверь.  — Какое ещё заявление?! — Шипит прямо в лицо Витя, и эксперт думает, что у полковника никогда не было проблем с нарушением личного пространства: тот просто не знал, видимо, о существовании такового.  — Об увольнении.  — Ты с ума сошел?! Ему кажется от того, как Лебедев сжимает воротник его рубашки, ткань скоро треснет. — Я больше не нужен СБР, я не детектив и не полицейский, от меня больше нет пользы, я бесполезен!  Виктор с секунду напряженно рассматривает его лицо, а потом резко и крепко обнимает, прижимает к себе высокое тело.  — Дурак, — ворчит куда-то в плечо. — Найдем мы тебе чего-нибудь, даже если обоняние твое не вернётся!  Эксперту тепло от крепких объятий, от заботливых слов, и он улыбается, обнимая Лебедева в ответ, поглаживая широкую спину, укрытую рубашкой. Наконец, он не чувствует груза, давившего на него все эти дни. — Да не хочу я, Вить.  — Из-за этих? — Полковник делает неопределённое движение головой, будто кивает. Хоть в кабинете больше никого нет, а эксперт улыбается шире — да, он не хочет оставаться в СБР, если к нему не вернётся обоняние, именно из-за Анатолия Борисовича  и некоторых других коллег. Он согласно мычит, и Лебедев только огорченно вздыхает.  — И есть планы, что будешь делать? — Отстраняется Виктор, заглядывает в лицо друга. — Не знаю, пока деньги есть. А если уж совсем приспичит, пойду в какую-нибудь лабораторию.  — Чтоб за неделю оттуда уволились все лаборанты? — Смеется Лебедев, а эксперту ещё теплей становится от этого мягкого и искреннего смеха. — Ну, что я поделаю, если они все идиоты. — Заочно уже определил? — Это нетрудно, — он улыбается в ответ на улыбку полковника, его теплый взгляд, аккуратно уложенные ладони на предплечьях. Он ничего не чувствует — ни пыльной горечи дешевого кофе, ни клейковины от кетчупа, ни вонючего ароматизатора, который точно прицепился на рубашку Виктора, когда тот вышел из такси с утра. — Мир? — Осторожно предлагает он, протягивая руку.  — Мир, — соглашается Лебедев, пожимая худую ладонь. — Знаешь, во всей этой ситуации есть плюс.  Он поднимает бровь в немом вопросе, и удовлетворенный вниманием Виктор продолжает: — Я могу обнимать тебя, а ты не будешь кривить нос от очередного е200 какого-нибудь, который обязательно был в том, что я ел, пил или чем дышал, — усмехается полковник, кладет руки в карманы брюк, смотрит исподлобья, хищно так и с озорным огоньком.  — Да, но я и тебя не чувствую, — в той же манере безобидного флирта отвечает эксперт.  — А что, хочешь?  Кажется, шутки, если они таковыми были, выходят из-под контроля, когда Виктор придвигается ещё ближе обычного, и он чувствует теплое дыхание на своих губах. Эксперт, не в силах оторвать взгляда от чужих губ, находится на удивление быстро, хрипит: — А ты предлагаешь попробовать?  — Ну, я давал время передумать, ты не стал.  И Лебедев вжимает его в дверь теперь уже всем телом, находит чужие ладони, прижимает их к той же двери по обе стороны от его головы, коленом упирается между его ног и настойчиво целует. Губы его, сначала холодные и неподвижные, словно мрамор, оживают, загораются общей страстью и двигаются в ответ. Сам он вряд ли осознает, что мычит в поцелуй, извивается под мускулистым телом, а длинными пальцами крепко сжимает широкие ладони.  Лебедев отстраняется легко, словно это был непосредственный поцелуй, так, невзначай совершенный, а не голодная дележка их губ.  — Заедешь на чай, как закончишь? — Сипит эксперт, облизываясь, медля отпускать чужие запястья.  Лебедев оглядывает бумаги на столе и кивает всё с той же чертовской улыбкой, которая не предвещает ничего воспитанного, сдержанного и приличного: — А я уже освободился.  — Отлично.  Чай они, действительно, выпили. Только с утра. После того, как проснулись в одной кровати в обнимку. Эксперта подмывало сбежать и рвать на себе волосы от осознания происходящего, но Виктор слишком быстро проснулся, чмокнув друга в растрепанную макушку, с улыбкой обнял его за плечи.  — Мне нужно сначала почистить зубы, и только потом я смогу тебя поцеловать?  — Угу, — промычал эксперт, опуская голову всё ниже, утыкаясь носом в сильное плечо, стараясь спрятаться.  Ладно, всё было не так плохо. Он ведь доверяет Виктору? Безусловно. Вся его нервозность всегда превращалась в наглые насмешки и выходки. Поэтому, выйдя из ванной, он вальяжно плюхнулся на кровать рядом с нежащимся полковником, а тот, рассматривая его, улыбнулся: — Тебе часто говорили, что ты очень красивый? Он уверен, что такого комплимента в свою сторону никогда не слышал. — Не помню. А тебе? Лебедев улыбается шире, фыркает и кладет ладонь на светлую грудь, поглаживает.  — Ты, кстати, предлагал чай. Предложение ещё в силе? — Если ты встанешь и поставишь чайник, то, конечно.  Они сидят за столом друг напротив друга, и Виктор, может, и не сентиментальный, но уж очень нежный и ласковый с теми, к кому неравнодушен, как кот в хорошем настроении, поэтому всё норовит случайно задеть ногой чужое колено под столом или добраться до длинных пальцев на столешнице. Эксперту это не то чтобы чуждо, но уж точно не привычно, и он каждый раз смотрит исподлобья на Лебедева, когда тот выкидывает что-то подобное. Но почему-то ладонь свою не выдергивает из-под чужой, а даже наоборот — если может, обнимает широкие пальцы.  Виктор моет свою кружку, пока эксперт наблюдает за тщательностью выполняемой работы, а потом, отойдя от раковины, вытерев руки, обнимает сидящего и уже вглядывающегося в окно, потерявшего бдительность друга со спины. Вот так вот внезапно и вдруг, просто потому что захотелось. Эксперт отрывается от созерцания блестящего на солнце моста, утыкается носом в предплечье. Вдруг вздрагивает, а потом в объятиях разворачивается к Виктору. Глаза у эксперта огромные, как 5 рублей, губы взволнованно раскрытые, а руками он пытается что-то показать, втягивая носом воздух. Лебедеву на мгновение даже страшно за друга становится, он обеспокоенно рассматривает его, стараясь понять, в чем дело, где причина и что делать.  — Олеиновая кислота!  Виктор сначала не понимает ничего от слова совсем, смотрит на эксперта, ожидая пояснений, но тот застывает на месте с закрытыми глазами, снова вдыхает. Полковник расплывается в улыбке до ушей.  — Правда? — Стеарат натрия. — Так. — Амилаза.  — И что всё это значит?  — Моющее средство. Виктор фыркает со смеху, сгибаясь пополам, отпуская эксперта. Хотя тот уже успел дотянуться носом до воротника Витиной рубашки и теперь комментирует: — А ты вчера снова питался этой дрянью из забегаловки в 20 метрах от офиса! Если он рассчитывает перевоспитать полковника или хотя бы укорить, то у него вряд ли это получится — Лебедева только ещё больше смешит раздосадованный и недовольный тон.  — Ты немедленно заберешь заявление. Сегодня же! Он, и правда, забрал заявление, которое генерал, не без удовольствия разорвав, выкинул в помойку, спросив: «А про какое, собственно, заявление идёт речь?».