Браслеты

"Будучи лишено этой способности к самообману, человечество, и так довольно безумное, обезумело бы ещё больше." (Потаённое окно, Потаённый сад, Стивен Кинг)

***

      Олег стоит у окна, вглядываясь в тяжёлую Питерскую ночь. Довольно бесполезное занятие, учитывая то, что завтра нужно рано вставать, но сна у него ни в одном глазу: в новом месте всегда плохо спится. Да что уж там — здесь просто невозможно спать: нет в этих чужих стенах ощущения безопасности, ощущения дома. В этой квартире в принципе всё не так: не та плита, не те батареи, занавески, звуки, свет, окна — всё вокруг. Особенно звуки. Олег всегда спал, как убитый под шум шоссе под окном, а здесь стояла гробовая тишина, которая была громче, чем все шоссе и аэропорты северной столицы вместе взятые. Он пытается себя успокаивать, знает ведь, что постепенно смирится, привыкнет и перестанет замечать все эти мелочи, но кажется, особенно глубокой ночью, что этого не случится. Просто так, вопреки всем законам человеческого сознания, всем психиатрам и учёным, время остановится, как просили в старой песне, а это место никогда не станет домом.       Худые руки обнимают его поперёк груди, на плечо ложится острый подбородок. Олег вздрагивает, но тут же расслабляется. Умеет же незаметно подкрасться сзади, как лис, ей богу. Серёжа молчит — не спрашивает, почему Олег не спит, понимает всё без слов — это понимание чувствуется в том, как он обнимает: жмётся как-то особенно сильно, руками обвил, будто хищник, поймавший в свою ловушку и уже не собирающийся отпускать. И смотрит поверх его плеча в ночную тьму, о чём-то своём думает. Олег накрывает одну из его ладоней своей, греет холодные бледные пальцы. —Всё будет хорошо, Олег, — Серёжа говорит тихо-тихо, будто в комнате есть ещё кто-то кроме них двоих. Тот едва улыбается, подносит чужую ладонь к губам, по очереди целует костяшки пальцев (январь, февраль, март, апрель, май...): —Ещё как будет. Когда-нибудь. Говорит честно, не терпит ведь лжи во благо, чувствует, будто сквозь непроглядную темноту пробился лучик солнца. Когда Серёжа вот так вот обнимает, хочешь-не хочешь, а начинаешь верить, что со временем всё образуется.

***

—Добро пожаловать, Олег Волков, - механический голос Марго — единственное, что служит ориентиром в непроглядной темноте. Олег стоит перед стеклянной дверью в офис и смотрит на танцующие по всему помещению языки пламени. "Прямо как Серёжины волосы", — думает он и усмехается, медленно открывая дверь. Перед ней прямо на окне висит зелёный плакат прямиком из класса химии в Радуге, на котором изображены всяческие пробирки, колбы и карикатурные дети, шутливо поднявшие указательные пальцы: не вздумай, мол, нас ослушаться. А по центру огромными буквами кричит текст: "Помните, что горячее стекло по виду ничем не отличается от холодного". К чему бы это? Олег подносит ладонь, которой только что открыл дверь к лицу, и опять усмехается. С кисти, совсем как в мультиках, стекает красная от ожога кожа вместе с мышцами, оставляя после себя только белые кости. Будто попал в очередную серию Тома и Джерри. Подняв глаза от того, что только что было его ладонью, он оглядывает офис, а затем быстро идёт к столу: он весь усеян какими-то бумагами, а в центре стоит кипящий чайник. Олега вдруг с головой накрывает мучительная тоска, будто этот стол, изрисованные листы бумаги и белый пар из чайника — самое грустное, что он видел в жизни. Неужели всё настолько серьёзно, что они вызвали тебя в выходной, так ещё и посреди ночи? Разнервничался совсем, ещё неделька такого режима, и прощай, нервная система, надо бы его на отдых какой-нибудь вытащить... Кого вытащить? Кто разнервничался? Олег мучительно пытается вспомнить, но не может. К тоске, рвущей изнутри тупым ножом, прибавляется страх: мысли мельтешат в голове, как солнечные зайчики от диско-шара — протянешь руку, пытаясь выхватить хоть один — никогда не поймаешь. А пламя тем временем обступает со всех сторон, в бешеном танце ластится к его одежде, и она мгновенно вспыхивает, будто облитая бензином, а за ней загораются волосы на голове, лопается кожа на теле, на лице... —Олег? — голос Серёжи звучит тихо, едва слышно за треском огня. Он стоит за его спиной в лифте и манит рукой: иди, мол, ко мне. Олег бросается к нему, опять толкает ничем не отличающейся от холодной стеклянную дверь, и едва успевает забежать в лифт: двери за его спиной с глухим стуком закрываются. Лифт трогается, едет вверх, хотя они и так на последнем этаже. "Хоть воздухом свежим подышишь", — думается почему-то Олегу. Серёжа молчит, глядя ему в глаза. Глаза у него синие-синие: как Нева, только глубже. Намного глубже. Если бы кому-нибудь вздумалось обрушить в такую синеву всю эту полыхающую башню, она бы никогда не достигла дна. —Ты надолго? — Серёжа смотрит на него с какой-то печальной надеждой, будто просит что-то. Олег ласково улыбается. Надо как-то успокоить, убедить в том, что никакой опасности нет, что сейчас он уберёт со стола эти глупые стихи, и всё пойдёт, как по маслу... "Ты и оглянуться не успеешь", — хочется ответить ему, но он не может: отвлекает музыка. "С каких пор в этом лифте играет музыка?" — думает он и в следующую секунду просыпается.       Вокруг непроглядная тьма — хоть глаз выколи, и продолжает играть музыка. Олег быстро тянется к будильнику, но тут же шипит от боли: пальцы резко ударяются об стену. Точно. Он не в старой квартире, и прикроватная тумбочка стоит не слева от кровати, а справа. Олег наконец выключает будильник и садится на кровати, закрывает ладонями лицо. Правая рука пульсирует (она почему-то разболелась некоторое время назад и всё никак не проходит), под пальцами чувствуется влага: видимо плакал он по-настоящему, и, если быть уж совсем честным, плакать ему хочется до сих пор. С отвратительной чёткостью перед глазами плывут образы: тьма, освещённая только рыжими всполохами, кости вместо ладони, уродливый грозящий пальцем мальчишка на плакате, печальная Серёжина улыбка ("Ты надолго?"). И это ужасное чувство потери, вызывающее какие-то смутные воспоминания, никак не связанные со сном. Будто бы... —Олег? Ты чего? Он быстро отнимает руки от лица, попутно вытирая слёзы со щёк и, щурясь, смотрит на стоящего в дверном проёме Серёжу. Свет из комнаты за его спиной неприятно бьёт по глазам, но Олег видит тень беспокойства на его красивом лице. Он улыбается — получается вымученно, но он надеется, что это скроет темнота: —Ничего, родной. Просто задумался.       Питер попал в объятия поздней осени: она ласково укутывает город одеялом из опавшей листвы, поит ненасытные мостовые проливными дождями. Остаться бы дома, выключить все будильники, сгрести Серёжу в охапку и спать, пока на небе не засияет солнце, но, увы, реальность не так милостива. Олег барабанит пальцами по рулю, глядя то на светофор, то в зеркало заднего вида на строчащего что-то в телефоне Серёжу. У него в последнее время работы по горло — просиживает часами напролёт в офисе за компьютером, не реагируя на разговоры об отдыхе и переработках. Хоть бы какой-нибудь фонд на мероприятие пригласительную прислал, чтобы вырваться из этой стеклянной клетки и чужой квартиры, которую нужно называть домом. Наконец загорается зелёный, и Олег, тяжело вздохнув, нажимает на педаль газа. —Добро пожаловать, Олег Волков, — механический голос Марго выводит его из задумчивости. Он трясёт головой, пытаясь отогнать ещё свежие образы из недавнего кошмара и решительно толкает дверь. На окне не висит зелёный плакат, кожа не стекает с ладони, Серёжа тут рядом. Всё хорошо. Олег бегло, но от этого не менее внимательно, осматривает помещение — давняя армейская привычка, и только после этого отходит, даёт пройти Серёже. Тот сразу идёт к столу, даже не сняв куртку, садится к монитору, сгорбившись. Олег садится за его спиной на диван, машинально потирает больную руку и наконец-то немного расслабляется. Всё хорошо, всего лишь очередной рабочий день. "Вот закончит Серый возиться со своей Марго, уломаю его на пару дней дать самому себе отгул. Съездим с ним куда-нибудь, где потеплее и солнышка побольше", —эти мысли вместо тепла приносят почему-то тоску, тихо, почти неслышно рыдающую где-то в глубине сердца. И опять это мерзкое чувство. Чувство, что дождь за окном никогда не перестанет лить, Нева выйдет из берегов и затопит всё к чертям, и уже никогда, никогда-никогда-никогда не станет всё хорошо. Олег откидывает голову на спинку дивана и болезненно жмурится: "Совсем загнался. Ещё недельку так из квартиры в офис побегаю с этой мерзкой погодой, глядишь — и с ума сойду. Нет уж, когда Серый закончит ремонтировать своё чудо техники, в охапку его возьму и потащу отдыхать". Он смотрит на Серёжу, всё также сосредоточенно клацающего по клавишам. В последнее время Марго барахлит —то лица не распознаёт, то камеры наблюдения выходят из строя, то сигнализация у неё не срабатывает, а то она и вовсе перестаёт на голос реагировать и вырубается. Вот они и сидят вдвоём в башне днями напролёт, причём Олег сам вызвался ходить с Серёжей: неделю назад они обнаружили в офисе погром. Ничего не пропало, только была разбросана мебель и разбиты стёкла, но Олег здорово испугался — как бы с Серым ничего не случилось, охранная система-то его может и не защитить. Он и сам не замечает, как за окном стемнело —пора ехать домой. Подходит к Серёже, кладёт ему руку на плечо, говорит устало и ласково: —Эй, работник месяца, собирайся. Домой пора. Тот отрывается наконец от монитора, устало смотрит на Олега. Он убирает руку с плеча, ведёт пальцами по холодной коже на скуле, кладёт ладонь на щёку. Серёжа льнёт к его руке, глаза прикрывает. —Совсем замучился, бедный мой. Давай, поехали домой, отдохнёшь хоть.

***

      Так и проходят дни. Беспокойный сон, офис, квартира, и так по кругу. Ощущение такое, будто на Олеговы плечи свалилось всё Питерское небо, и он, как Атлант держит оловянные тучи, медленно прогибаясь под их весом. Давит не только погода — буквально всё. В комнате по утрам темно — окна в новой квартире выходят не на ярко освещённый город с высоты птичьего полёта, а на соседний дом, ужасно непривычно. Да и не только в комнате и не только в квартире — стало непривычно абсолютно везде. За годы мирной жизни Олег слишком уж привык к чувству дома: его не было в детстве по понятным причинам и, разумеется, не было в Сирии, а потом вдруг появилось. Просто куча мелочей незаметно вплетались в ежедневную рутину, делали их с Серёжей квартиру уютной и безопасной, а эти чувства Олег умел ценить как никто другой. Только несчастный по-настоящему ценит счастье. А когда это счастье забирают, особенно после того, как ты к нему привык и перестал замечать, жизнь рассыпается на осколки. Олег, например, понятия не имел, что когда у тебя нет места, где ты чувствуешь себя дома, меняется всё вокруг. Питер, его родной и любимый город, вдруг стал неприветливым: потускнел купол Исаакиевского собора, обмелела Нева, сжалось Марсово Поле. Мерзкое ощущение. Будто город подстраивается под его ощущения. Днём ещё получалось гнать это ощущение от себя, но вот вечерами и ночами — особенно ночами, которые с приходом зимы становились всё длиннее, не выходило. Опять Олег то часами лежит, глядя в потолок, то забывается неглубоким беспокойным сном, не приносящим облегчения. И каждую ночь его мучает непонятная тревога, будто он пытается ловить рыбёшек в пруду голыми руками: вот они плывут, чешуя блестит на солнце, хватаешь, а они ловко скользят сквозь пальцы и скрываются в толще воды.       Клокочет, закипая, вода в чайнике. Олег берёт кружку обеими руками — в квартире жутко холодно — и смотрит на Серёжу. Он сидит, обхватив колени руками и уставившись в стену, о чём-то, видать, задумался. Сам чай не пьёт, а от кофе на ночь Олег титаническими усилиями смог его отучить. —Олег, что с тобой? Тихий голос звучит неожиданно громко, разбивает ставшую уже привычной тишину. —Ты о чём? Всё нормально, —Пытается играть в дурачка, даже улыбнуться пробует, хоть и знает, что бесполезно — Серёжа знает его как облупленного. —Ты прекрасно знаешь о чём я, и ни черта у тебя не нормально. Ты не спишь, не ешь, только чай пьёшь литрами и ходишь, как в воду опущенный. Столько времени уже прошло, тебе пора бы уже смириться. Чувство такое, будто Серёжа, перегнувшись через стол воткнул ему прямо в самое сердце пику. —С чем... смириться? — Голос дрожит совершенно непонятно от чего, в горле встаёт ком. Серёжа смотрит на него с горьким сочувствием. Отворачивается. "С чем мне надо смириться, Серый?", — хочется спросить Олегу, но едва он открывает рот, слышится стук в дверь. И кого это принесло на ночь глядя? Ещё и в такой момент. Олег поднимается со стула, идёт в тёмную прихожую, открывает дверь, даже в глазок не удосужился посмотреть. На пороге стоит Вадим со своими лучшими друзьями: хищной улыбкой и зубочисткой в зубах. —Далеко же ты забрался, Поварёшкин. Олег смотрит на него устало и недоверчиво: —Чего тебе надо? Тот только пожимает плечами: —Да так, мимо ехал, подумал вот заскочить к старому другу. Долго злоупотреблять гостеприимством не буду, посидим, о былых деньках потреплемся, а? — И опять эта улыбка. Олег несколько секунд всматривается в лицо Вадима и, наконец, отходит, пропуская его в квартиру. В кухне никого не оказывается: Серёжа, видать, проскользнул за его спиной в комнату. Оно и к лучшему: ему и нежданному гостю лучше не встречаться.       Они сидят на кухне: Вадим, расслабленно откинувшись на спинку стула, несёт какую-то чушь про их службу в армии, последние новости из криминального мира и свои приключения на работе у Дагбаевых, а Олег, всё также сжимая в ладонях горячую кружку, слушает. Больше, конечно, думает, чем слушает: приятно, конечно, пообщаться с кем-то кроме Серёжи, но в его "ехал мимо, решил зайти" он не верит ни на секунду. Ждёт. Наконец, Вадим, исчерпав весь свой запас армейских шуточек, как бы невзначай спрашивает: —Ты как вообще, Поварёшкин? Олег хочет уставиться на него во все глаза и спросить в своей обычной манере: "Ты что несёшь?", - но сдерживается. Вместо этого холодно чеканит: —Лучше всех. И с каких пор тебя интересует моё самочувствие? Вадим тушуется, отводит глаза — на него совсем не похоже. —Сам знаешь с каких. —Да что вы, сговорились все сегодня? То Серый, то ты теперь..., —Олег роняет голову на руки. Всё, достало, нет больше сил: — Проваливай отсюда, Дракон. И чтобы глаза мои больше тебя не видели в этом доме, понял? Вадим смотрит на него ошарашенно — не ожидал такой реакции, но не спорит. Быстро поднимается и выходит, хлопнув дверью напоследок. А Олег так и остаётся сидеть, закрыв лицо ладонями.       Этой ночью он совсем не спит. Смотрит в ночную тьму, иногда освещающуюся какими-то маленькими вспышками, а видит глубокую воду и блеск чешуи на солнце, даже чувствует, как она скользит по пальцам. Сжимает руки в кулаки, но чувствует только ногти, впивающиеся в ладони. Перед глазами всё пляшет и пляшет огонь, а сердце сжимается от этого странного печального страха.       День, казалось, выдался ещё более хмурым и дождливым, чем обычно. Олег ходит по офису мрачнее тучи, с Серёжей только перебрасывается дежурными фразами. Надоело. Ужасно надоело пребывать в неведении, постоянно просыпаться ночью, выслушивать эти прозрачные намёки. Подойти бы к нему, оторвать от любимого монитора, развернуть к себе, хорошенечко встряхнуть и рявкнуть: "Что ты мне не договариваешь, Разумовский?". Или найти Вадима и с ним уже не любезничать — врезать пару раз кулаком по лицу, наплевав на больную руку и стереть наконец с него эту идиотскую хищную ухмылку. Так продолжаться просто не может. Серёжа тем временем копошится под столом — видимо барахлит компьютер или ещё что-то. —Ну и пылища же здесь, — Он смешно фыркает и идёт мыть руки. Олег только провожает его взглядом. В офисе и правда довольно пыльно — каким бы гением, миллионером и прочее Серый не был, а из головы у него постоянно всё вылетает: опять он клинера не вызвал. Да и заработался опять — вон как за окном уже стемнело. —Эй, Серый, не засиживайся там. Домой пора. Серёжа садится за стол, подписывает какой-то документ и заново включает компьютер: —Погоди, мне недолго совсем осталось. Ты не помнишь случайно где у нас степлер? Олег не сдерживает улыбку, подходит к нему и ласково ерошит волосы: —Там, где ты его бросил в прошлый раз, забывчивый мой. В переговорной. Серёжа хлопает себя по лбу, улыбается опять как-то грустно и уходит. "Однажды голову свою рыжую дома забудет", — думает Олег, опуская взгляд на стол. В офисе темно — горит только настольная лампа (Сколько раз Олег говорил Серёже, что тот испортит себе зрение?), далеко за окном подрагивает озеро Питерских огней, окрашивая затянутое облаками небо в мерзкий грязно-оранжевый цвет. На Серёжином столе как всегда беспорядок: всё усеяно исписанными черновиками и бесчисленными ручками вперемешку с важными документами. Олег хмурится, берёт верхний — тот, который был подписан только что, только пальцы хватают не шершавую бумагу, а юркую и блестящую рыбку. Поймал. Серёжа всегда носил на правой руке браслеты из ниток: давным-давно, ещё в детстве их подарил ему Олег. Тогда в Радугу приезжали волонтёры (в основном вдохновлённая благотворительной деятельностью молодёжь) и учили воспитанников всякому рукоделию: то оригами складывать, то из дерева вырезать, то браслетики плести. Руками работать у Олега всегда получалось, вот он и использовал это умение — Серый тогда ходил от чего-то грустный и его жутко хотелось порадовать. Порадовать получилось: бледные губы распустились в улыбке, а в глазах читалось удивление вперемешку с радостью. Олег хорошо помнит этот момент и особенно тёплое счастье, растекающееся в груди от этой улыбки (кажется, он тогда впервые подумал, что свернёт ради неё горы). Вот с тех пор Серёжа и носил эти глупые браслеты - оранжевый (под цвет волос), синий (под цвет глаз) и серый (Олег хотел найти какой-нибудь бледно-розовый цвет, похожий на Серёжины губы, но быстро передумал — решил, что это слишком двусмысленно. А серый был, как ассоциация одновременно с именем Серёжи и фамилией Олега). Эти браслеты стали как бы частью его тела: он не снимал их даже когда мыл руки или шёл в душ. Олег прекрасно помнит ощущение холодной сырости на своей щеке, когда Серёжа целует его, положив ладонь ему на затылок и вплетаясь пальцами в короткие волосы. Прекрасно помнит мокрые следы, которые оставались на бумаге, когда Серёжа не до конца вытирал руки, а это происходило всегда. А документ, который Олег держит в дрожащих руках, абсолютно сухой. Да и дата стоит, двадцатое сентября — больше месяца назад. В офисе как будто стало ещё темнее и тише. Олег оборачивается, хотя уже знает, что увидит: дверь в переговорную запета наглухо и не открывалась уже очень давно, с тех пор как... Его вдруг несёт, он натыкается на стену и медленно сползает по ней вниз, всё ещё сжимая в руках злополучный документ.

***

      Серёжа, одетый в одну только растянутую футболку, хмуро наблюдал за снующим туда-сюда Олегом, скрестив руки на груди. —Неужели всё так серьёзно, что они выдёргивают тебя в выходной, так ещё и посреди ночи? У него всегда плохо получалось скрывать волнение, особенно от Олега. Тот мгновенно остановился (всё это время он безуспешно пытался найти галстук) и внимательно посмотрел на Серёжу, что-то обдумывая, а затем подошёл совсем близко и взял его ладони в свои. На их языке это означало "Успокойся и внимательно меня выслушай". Серёжа сопротивляться не стал и выжидающе уставился в кажущиеся совсем чёрными в тускло освещённой спальне глаза. Олег говорил абсолютно спокойно и уверенно, смотрел на него с такой нежностью, что его мгновенно захотелось прижать к себе и не отпускать ни по какому срочному вызову охранников офиса. —Не переживай ты так, родной, вряд ли случилось что-то серьёзное. Ну сам подумай, что угодно могло произойти: либо у Марго сбой, либо кто-то из стажёров перепугался по пустяку, ну либо какой-нибудь идиот недооценил нашу систему безопасности и попытался ограбить. Видишь, сколько я тебе глупостей перечислил? Ну и ответь теперь, математик ты мой теоретизированный, какая тогда вероятность, что случилось что-то серьёзное? Серёжа всё ещё смотрел на него с сомнением, но в голове не находилось ни одного контраргумента, особенно после того, как Олег притянул его к себе и крепко обнял, зарывшись пальцами в волосы. Эту карту крыть было нечем: Серёжа уткнулся носом в его плечо, позволяя ласково гладить себя по волосам и вдыхая родной запах. Они постояли так несколько минут, пока наконец не отпустили друг друга — всё-таки Олегу надо было идти. Он опять засобирался, нашёл наконец галстук, пристегнул кобуру, достал пистолет из сейфа. И вот он уже стоит на пороге в куртке, ласково улыбаясь. —Говорю же, не переживай, у тебя и так в последнее время стресса выше крыши. Иди себе спокойно спать, а когда проснёшься, я уже вернусь. Ну или напишу, если буду задерживаться. Обещаю. Серёжа тяжело вздохнул и кивнул головой: —Ты надолго? —Ты и оглянуться не успеешь. Хлопнула дверь, и в квартире стало неуютно тихо - только шоссе шумело за окном. "Ладно. В конце концов, в чём он не прав? Нервы уже не к чёрту из-за этих сбоев, да и к тому же ночь на дворе, вот я и нервничаю", — Звучало убедительно, по-крайней мере сейчас, так что Серёжа решил закрепить эффект и выпить чаю. Обычно он чай не пил — предпочитал кофе, но от кофе нервы обострятся ещё сильнее. Да и засело в голове глупое убеждение, что чай успокаивает — видимо от Олега, который постоянно это повторял и сам поил Серёжу чаем, когда пытался успокоить. Хотя успокаивали, скорее всего, рутинные действия: достать чайник, налить воды, зажечь спичку, включить конфорку, вымыть кружку и прочее. Проделав всё это, Серёжа настежь открыл окно и опёрся локтями на подоконник, глубоко вдыхая холодный осенний воздух. Шум шоссе стал громче — тоже в каком-то смысле успокоительное, ветер ласково оглаживал лицо и шевелил волосы, немилосердно срывал листья с деревьев. Сердце постепенно перестало заходиться в стуке, дыхание выровнялось. Решив пока не закрывать окно — пусть хоть квартира проветрится — Серёжа вышел из кухни и направился в спальню. Там всё также были открыты шкафы, и была разбросана по полу одежда — результат Олеговых сборов. Серёжа улыбнулся, вспомнив, как сам Олег постоянно ворчал про порядок и принялся за уборку, а после этого повалился в кровать и потянулся за телефоном. По поводу этого Олег тоже недовольствовал: нечего, мол, Серый, лёжа в телефоне залипать, двигаться надо. Ну да ладно, поворчит ещё, когда вернётся. Серёжа всем сердцем надеялся, что вернётся. Чтобы отвлечься, нашёл подкаст с каким-то музыкантом и принялся слушать. Разговаривали тихо и спокойно о каких отвлечённых вещах, будто специально заставляя расслабиться и не думать ни о чём. Серёжино сердце билось всё медленее и медленнее, дыхание становилось всё глубже и глубже, а сам он и не заметил, как глаза закрылись. В кухне весёлый ветер разметал всё на столе, как пелось в песне ДДТ, с тем только исключением, что на столе вместо глупых стихов лежали бумажные салфетки. Подхваченные безжалостным порывом, они разлетелись по кухне и приземлились в самых разных её частях (Олег был бы просто в ярости): на шкаф, на пол, на посудомойку и, наконец, на плиту. Рыжие, всполохи пламени вмиг охватили квартиру, жадный до кислорода огонь вырвался в открытое окно, выбрасывая снопы искр в последнюю в жизни Серёжи ночь.

***

      Вот теперь Олег вспоминает — нечётко и размыто, обрывками, а предпочёл бы вообще не вспоминать. Он помнит пожарные машины, толпу людей и огонь, вырывающийся из знакомого до боли окна. Помнит сильные руки, оттаскивающие его от двери в подъезд (чьи именно это были руки он не имеет понятия), чёрный брезент, из-под которого выглядывает безвольная бледная рука. Помнит три равнодушных слова в свидетельстве о смерти: "Удушение угарным газом" и Серёжино лицо такое, будто и правда всего лишь спит, с той только разницей, что он никогда не проснётся. Олег помнит, как приехал в башню — не знал, куда ещё податься — и сидел в офисе прямо как сейчас, таращась пустыми глазами в стену. Впрочем сидел он недолго: в убитом горем мозгу вдруг вспыхнула ярость. Невыносимо было сидеть там, среди Серёжиных вещей, лежащих так, будто ничего не случилось, будто наступит утро, и он войдёт сюда, сядет, сгорбившись, за компьютер и начнёт клацать по клавишам. И несправедливо было, до искр из глаз, что этот человек, самый добрый и светлый из всех, кого Олег встречал за свою жизнь, переживший столько боли человек, умер таким молодым, так много ещё добрых дел не успел сделать, так мало испытал настоящего счастья, которого заслуживал, как никто другой. Вся эта бессильная ярость на весь окружающий мир резко выплеснулась: Олег в кровь разбил руку (так вот почему она так болела), разбивая стёкла, опрокидывал мебель, даже, кажется, повредил систему управления Марго. Лучше не стало, только сил не осталось совсем — он забылся сном на диване, не желая никогда больше просыпаться. Наверно если бы он проснулся тогда один посреди им же разгромленного офиса, пустил бы себе пулю в лоб из табельного пистолета, не задумываясь. Но его разбудило прикосновение холодных рук к волосам и тихий, до жути родной голос: —Просыпайся, Олег, домой пора.       Этот голос стоит эхом в его ушах, когда он открывает глаза. За окном всё также темно, но тело ужасно затекло - видимо Олег сидит здесь уже не один час. Двигаться не хочется - вообще ничего не хочется на самом деле, но пора наконец возвращаться в реальность. "Вот оно как, значит, — сойти с ума от горя", - думает он, вспоминая последние несколько недель. И как только он на такое повёлся? Олег знал Серёжу с самого детства и узнал бы его из тысячи, даже если бы у него было другое лицо. А этот, воображаемый Серёжа, был всего лишь тенью, блёклым призраком того человека, которого он когда-то знал. Олег слепо верил в эту иллюзию, потому что отчаянно хотел, чтобы она была правдой и абсолютно игнорировал абсолютно очевидные несостыковки. Ему было всё равно, что Серёжа перестал есть, пить и спать, что он весь поник и не улыбался, что мог куда-то пропасть, а потом снова появиться, как ни в чём не бывало, наконец на то, что Марго не распознаёт его лицо и так далее, далее, далее. Олег не задавался вопросом, что случилось с их прежней квартирой, и почему они живут в новой (это была квартира его родителей, которая перешла к нему по наследству после того, как он вышел из детдома), его не интересовало, почему у него сбиты в кровь руки, а офис разгромлен, почему всё в этом самом офисе покрылось толстым слоем пыли, он не смотрел на даты, на косые взгляды, просто ходил с пеленой на глазах. В голову приходит ассоциация с Птицей, но Олег её отметает: его тихий Серёжа не вершил справедливость, не мучил его, не заставлял убивать, он был всего-навсего порождением подсознания, отчаянно пытавшегося не дать своему убитому горем хозяину сойти с ума окончательно.

***

      Олег стоит у окна, вглядываясь в тяжёлую Питерскую ночь. Худые руки обнимают его поперёк груди, на плечо ложится острый подбородок. Он вздрагивает, но тут же расслабляется, накрывает одну из Серёжиных ладоней своей, греет холодные бледные пальцы. Знает, что никогда не согреет. —Всё будет хорошо, Олег, — Серёжа говорит тихо-тихо, будто в комнате есть ещё кто-то, кроме них двоих. Олег не улыбается, стоит молча, сжав его руку. Ничерта уже не будет хорошо. Ощущение, преследовавшее его на протяжении этих недель - никакое не ощущение, а осознание. Выпавший снег никогда не растает, и четвёртый трон в Кэр-Паравеле останется пустым.