[За]Живо

***

      — С днём рождения! Извини, что так неожиданно, сам знаешь: дурацкие правила дурацкой конторки… — Джимми неловко перебирал пальцами по шее; да, они с Кёрли празднуют его не первое день рождения, но сегодняшний… — Он особенный, Кёрли. Сам знаешь, не каждому дозволено закатить вечеринку в открытом, чёрт возьми, космосе! — Мужчина смог оторвать взгляд от металлического пола. Нет, что-то не так, — Кёрли… Разве тебе не нравится? Почему ты не улыбаешься, Кёрли?       Было тихо. Даже слишком. Лишь звон в ушах, вызываемый перебитыми несколько месяцев назад приборами отрезвлял помутневший мозг. Вокруг — слишком кра́сно — Джимми всегда нравилась их комната для отдыха. Особенно сейчас. Приглушённый свет от перебоя в электрощитке — тоже последствие случившегося — раскиданные как дома вещи, воздушные шарики, красное свечение из-за спины; Свонси на совесть постарался над созданием атмосферы…       Сегодня особенный день. Да, Кёрли?

***

      Иногда, между бесконечными доставками и разборками с личной жизнью, они выходили на прогулку. Свежий воздух, говорил Кёрли, прекрасно возрождает протухшие мозги и даёт заново вернуться к себе. Будто, блин, теряешь связь, падаешь в пропасть, а глотнув воздуха на полную грудь, вместе с ним, через трохею к лёгким, возвращается и осознание кто ты. Кто ты, и какова твоя сущность, роль в этом огромном мире. Зачем ты, собственно, топчешь землю.       Джимми нравился оптимизм Кёрли. Не разделяя его с таким же смаком, Джимми наблюдал, как мужчина кружит в странном вальсе от одного партнёра к другому. От «да чёрт с ним!» до «я разберусь». Наблюдать было интересно. Волнительно.       Завидно.       Какой грех ты взял на себя, Кёрли? Рождённый под яркой звездой?       Чёрт. А ведь…       Кёрли нравился Джимми. Он видел в нём себя — и был прав. Они похожи. Два обалдуя, которых крутила жизнь на своём толстом достоинстве как болванчиков, маленьких машин на гоночной трассе, и в один момент заставила столкнуться друг с другом лбами.       Не насмерть, но набив шишку, размером с космический корабль.

***

      Космический корабль, нёсший как порок имя «Тулпар».       Капитан космического судна «Тулпар», Джимми [ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН]. Красиво звучит, правда, Кёрли?       Торт был украшен пятью свечами, словно имениннику исполняется слишком мало или слишком много лет. Торт имеет форму круга с объёмными деталями; сверху — красный парик, по бокам — румяные щёки. Посередине красный нос и широкая улыбка до отсутствующих ушей… Джимми с детства безумно нравились клоуны. Но всё же не настолько, чтобы самому становиться им.       Клоуном он чувствовал себя с момента, как массивные герметичные двери грузового отсека со скрежетом распахнулись, открыв перед ними тонны бесполезного полоскателя для рта.       «Огненная свежесть для вашего рта!». «Убивает 99,9% микробов и бактерий, не оставляя дурного послевкусия!». Блять.       Огненная свежесть? Пожалуйста, корабль истлел к чертям собачьим вместе с капитаном!       Дурное послевкусие? Ложь, оно никогда не пропадало, даже под действием чудо-средства!       Мёртвые воины врагов сих наших. Мертвы не все. Исправить ещё можно.       Лучше бы это было просто кошмарным сном.       — Что это я! — Схватился за голову Джимми, — Уже все на своих местах, один я хуйнёй страдаю! — Он неловко сел за стол, в самый центр, как и положено капитану.       — Ждём-с речь, что же, — Хмыкнул Свонси, поправляя съехавший с затылка праздничный колпак. Вслед за ним, как попугай, запрыгал Дайске:       — Речь! Речь! Речь!       — Да, капитан, — Улыбнулась Аня, — Произведите фурор для нас. Для меня.       На секунду Джимми стало неловко. Он — капитан… Его наконец приняли. Приняли, как подобает человеку.       Как подобает Богу в человечьем обличье.       — Ну как, Кёрли? Больно?

***

      Свежий воздух не только возвращал к жизни. Он окрылял, дарил надежды, лучи солнца, что отражаются от кристального неба.       Богом быть тяжело, особенно когда никто тебя не принимает за Него.       Это больно, и Это Джимми понял ещё в детстве. Ради Этого он боролся всю жизнь. Падал в ямы, вставал на колени и полз по ухабистым склонам. Поднимался на них, обрывая ногти в кровь, и видел с высоты кристальное ничто.       Никто не живёт наверху. Бога снова не дождались.       Спускаться вниз всегда легче, чем срывать спину ради пустующих земель. Валяться в низменной грязи проще, чем поднять взгляд к небу и спросить летящие в миг облака: вы ждёте меня?       Было бы кому ждать, когда Бог перед ним стоит в грязи по колено, чумазый, как чёрт, и улыбается как последний придурок.       Они поднимутся вместе.

***

      — Должно быть больно, когда такое происходит целую вечность, — Выдохнул Кёрли.       — Ещё как, — Джимми скучающе рассматривал пиксельную Луну. Казалось, лучшая дремота приходит в постель, но кровати в комнате для персонала были слишком жёсткие даже для космического корабля. Сильнее всего клонило в сон здесь, в комнате отдыха под боком верного друга, не раз спасавшего из непроглядной беды.       Сегодня Кёрли рассказал им всё. Не смог сдержать порыв скорби до прилёта в пункт назначения, и теперь все ходили с понуренными головами. У всех, оказывается, было не так радужно там, на Земле. Все, оказывается, пытались вылить свою грусть в глубины несчерпаемого Космоса. В этом и была вся соль, весь смак их жизни. Стать лучше, понять, что именно нужно каждому от собственной жизни.       Но каждому ли суждено соприкоснуться с осознанием?       — Кстати, Джим, я… — Мужчина не раз отмечал: когда Кёрли нервничает, он начинает часто приглаживать волосы назад, будто хорошившись перед важным свиданием. Сейчас, в их полном одиночестве, при свете ненастоящей спутницы, он приглаживал непослушные кудри. То левой рукой, то правой, то левой, то правой…       — Говори, ну, — Джимми широко зевнул, потянулся, разминая поочерёдно руки, — От твоих «бе-ме» лишь спать хочется, не тяни.       — Я… Знаю про ситуацию с Аней, Джим.

***

      Тогда Кёрли рассказал всё. От их сокращения до того, какая Аня болтливая сучка. Шлюха, неспособная держать язык за ебучими белыми зубами.       Да, Джимми её совратил. Пришёл поздней ночью в медпункт, пока все мило спали, а она как проклятая разбирала очередные грёбанные бумажки.       Да, он её принудил, после оправдываясь каждый раз, когда толкался всё глубже и глубже.       Эта сучка могла промолчать, тогда бы всё было хорошо.       Почему двери закрываются лишь в нескольких местах? Почему тогда все так крепко спали, и никто не слышал её взвизгов в самом начале?       В какой-то момент своей жизни Кёрли решил, что самый грязный, самый отвратительный грех его души — Джимми. Кёрли должен спасти его от мира. От людей. От самого себя.       В каждой тарелке лежало по куску торта. На тарелке с красной обрамкой и трещинами выложен самый большой кусочек.       — Это для тебя, Кёрли, — Улыбнулся Джимми, — Всё для тебя, друг мой. Ты столько положил на меня… Чем-то ведь надо отплатить.       Что правда то правда — Кёрли пытался ему помочь. Они ведь прошли через многое вместе. Ложь, предательства, увольнения, обвинения… Смерть. Джимми боится умирать, хотя знает, что ему ещё очень рано.       Надо было только признать его Богом.

***

      — Кёрли, я… — Он не пытался ударить. Пнуть, гаркнуть, даже просто замахнуться. Кёрли внимал, как внимают люди в церквях речи пустозвонов. В этом был главный страх Джимми — молчание.       — …Я правда не хотел. Всё закрутилось слишком быстро, нас снова отправили в рейс, я даже с тобой не смог нормально ни разу встретиться после предыдущего полёта! Это всё, всё это… Блять…       — Джимми, — Чужие слова отрывками долетали до мужчины, — Это не повод так…       Вот бы это всё оказалось плохим сном.       — …Делать. Мы знаем Аню уже достаточно давно. Ты знаешь…       Вот бы это всё просто мне снилось.       — …Блять, Джимми, я не знаю что теперь делать с вами. Это же…       Сука, пусть это будет всего лишь кошмаром.       — …Я всё улажу, обещаю. Только постарайся больше не…       …Запоминай, не запоминай, блять.       Это просто ужасный сон.       — Джимми, — Кёрли положил руку ему на плечо и ободряюще потрепал, — Я знаю тебя достаточно, и уверен, что ты раскаешься перед Богом. Но прошу тебя, не подходи к ней больше без острой надобности. Понял?       Хочется, чтобы Кёрли был всегда рядом, и никто более.       Чтобы он жил рядом.       Вечность.

***

      В том куске торта был яд. Кёрли съел его с большим удовольствием, зная об этом. Зная о том, что никого из их четвёрки не ждёт прекрасное и светлое будущее; такое же, как у него самого.

***

      Особо терять нечего. Ни жены, ни детей, ни даже банально девушки — неоплаченная вовремя съёмка да голодная собака в ней же — всё. Вся жизнь Джимми хранилась в маленькой жестянке для окурков, некогда бывшей банкой из-под дешманского кофе, что стояла на краю балкона далеко-далеко. В двухсот шестидесяти семи днях отсюда. На маленькой планете Земля.       Остальных тоже не ждало прекрасное далёко — Свонси? Старый маразматик наверняка бы снова приложился к бутылке после возвращения на Землю — как бы он не божился да клялся об священности семьи, его сокращение не остановит глубокую печаль, засевшую в сердце.       Аня? Доверчивая дура, научившаяся за свою жизнь целому ничему, не сможет покрыть даже первый месяц съёмной комнаты в каком-нибудь общежитии, и глубокая рана, засевшая в пустой головёнке, заставит её пойти шляться по барам да подворотням, чтобы хоть как-то вытянуть свою жопу из проблем.       Дайске? Мелочи повезло больше — родители с радостью примут птенца обратно в родное гнездо после очередной неудавшейся попытки взлететь ввысь, но даже это вместе с кучкой рекомендаций, свято обещанных блядским руководством их конторки, не сможет покрыть глубокую рану его личности, что будет пульсировать изнутри, напоминая о том, кем парень является на самом деле.       Кёрли? Кёрли… Белая ворона в ебучем белом пальто, которое в любой момент она скинет, расправит бархатные сизые крылья и взлетит обратно к космосу… Чудесная белая птица с чёрным клювом и красными как яд глазами — в этом он был очень хорош.       Бежать неизвестно от чего и прибегать к славе и победе, считая, что на самом деле он — неудавшийся эксперимент природы. Чмо, которого в младенчестве необходимо было запинать ногами до потери пульса, до кровавой каши неокрепшего черепа, чтобы он точно не пошевелился. Не вздохнул полной грудью кристально чистого воздуха и никогда не закричал навзрыд о желании жить по-своему.       Отчего-то на глазах скопились слёзы. Чёрт, а умирать всё-таки очень страшно. Но страшнее смерти может быть лишь существование в мире, где всеимеющим страшно подниматься на ноги после того, как они испачкались по щиколотку.

***

      Кёрли — идиот круглого стола. Джимми понял это ещё в первые минуты их знакомства, когда мужчина умудрился пролить на него и на себя целую бутылку пива и подскользнуться на собственном творении.       Придурок, полезший всё исправлять в кокпит, когда корабль неустанно нёсся навстречу к смерти.       Теперь его ошибки приходится расхлёбывать Джимми.       Комната украшена по последнему писку моды, пусть и заляпана кровью и виднеется в углах многомесячный мусор. Все рассажены по своим местам — Аня слева, Свонси и Дайске — справа. Все в праздничных колпачках. Все, кроме Кёрли.       Главное блюдо должно быть без лишней мишуры и звёзд.

***

      Кёрли — круглый диск яркого солнца. Он светит отовсюду и всем, помнит про всех и вся.       Торт, разрезанный на несколько кусочков, украшен сливками и консервированными ягодами. Самый большой кусок всегда оказывается с ядом.

***