Неоновые мечты

Лос-анджелес – город, где горячие софиты театра и мелодия трогательной свободы сплетаются в отчаянные мечты, тоской коренящихся в сердце. Город, где за масками искренности и безудержной радости всегда стоит лицо страха и сомнений, которые очень любят непрошенно напоминать о себе всякий раз и которые ранят детскую наивность сильней, чем больные слова окружающих и их вера в твою неудачу. Это место, где обитают исключительно талантливые люди – о, это не пустые слова: стоит лишь пройтись в вечернее время по Эхо-парку! – они всегда дадут о себе знать неосязаемым отпечатком города Ангелов на собственной коже. Город мечты, не иначе: вот только вместе с благословением и одновременно ускользающими с пальцев возможностями, приходится рука об руку сталкиваться с разъедающей и утомительной внутренней борьбой. Здесь надежды рождаются под сиянием неоновых вывесок и гаснут от тени страха, обжигающего сердца тех, кто верит в свое будущее. Только тут каждый второй горит искусством, и в каждом вздохе мегаполиса чувствуется прикосновение их стремлений наряду с терзающимися сомнениями. Машихо, которому уже двадцать два, но он по-прежнему новичок в мире актерства, начинал каждый свой день в шумной кофейне, где бурлили разговоры, а его надежды перемешивались с запахом кофе. Работая среди бесконечных заказов, он мечтал о признании, о том, что когда-нибудь выйдет на сцену под светом софитов, исполняя роль, которая изменит его жизнь. Но пока он лишь украдкой бегал на кастинги, унося с собой обломки надежд от отказов и холодного равнодушия кастинг-директоров. Он привык прятаться в тенях больших зданий, где он казался тенью намного меньше, едва ощутимой среди огромных чужих амбиций. Машихо всего лишь двадцать два, и в его глазах, темных и глубоких, уже поселилась невыразимая тоска. Он жил с надеждой на сцену, но каждый вечер возвращался в свою тесную квартиру с видом на серую стену, пытаясь разглядеть что-то за стеклом, будто бы там скрывались все ответы на его вопросы. В отражении не было ничего, кроме усталости и размытых контуров, а под блеклым взглядом размещались мешки, не добавляющие никакого шарма к лицу, цвет которого вот-вот сольется с цветом штукатурки. Он боялся привыкнуть к этой всепоглощающей тоске, как к неизбежному, поэтому каждую ночь выходил на улицу, чтобы глотнуть немного жизни, увидеть свет и поверить, что его мечты – это не просто призрачные очертания в темной воде. Ким Джункю, двадцатичетырехлетний музыкант, обожал джаз и хранил мечту об уютном клубе, где каждую ночь разливалась бы музыка, наполняя сердца тем, что не выразить словами. Он отчаянно жаждал быть услышанным, но не хотел поддаваться стереотипам, отказываясь идти по традиционному пути к славе. В каждом звуке его мелодий была смелость и нежность, желание достучаться до тех, кто поймет, кто почувствует. Джункю любил ночи. Он говорил себе, что темнота лучше оттеняет свет, и пусть он сам пока не мог стать этим светом, его музыка могла зажечь ту искру, что обжигала его душу. На площадках у Эхо-парка он играл по вечерам: на губах – полупритихшая улыбка, в пальцах – дрожащий гул аккордов, таких медленных, словно далекий отголосок разбитой на берегу волны. Джункю уже взрослый человек и ему стоило бы «всерьез» начать думать о собственной карьере, но это казалось лишь условностью; город кормил его таким же беспокойством и беззащитностью перед лицом собственного будущего. Ночь, как всегда, опускалась на Лос-Анджелес, тяжелая и обволакивающая, как черное покрывало, поглощающее все, что происходило на его улицах. Под светом неоновых вывесок и пустыми взглядами редких прохожих, двух незнакомцев занесло в один и тот же бар на окраине Эхо-парка, что не было присуще никому из них. Бар выглядел как последнее прибежище для тех, кто больше не знал, что искать и ради чего продолжать. Здесь не было ничего гламурного – стены покрыты облупившейся краской, запах дешевого виски висел в воздухе, смешиваясь с дымом сигарет. Место, где мечты обычно заглушают, а не питают. Машихо со скептическим прищуром скользнул взглядом по интерьеру изнутри, оценивая его без особой симпатии. Обычно у него не бывает настроения на такие места, но вечер свел его сюда в надежде хотя бы на мимолетное, в кое-то веки, забвение. Он чувствовал разочарование, как застарелую боль, и усталость – то ли от непрекращающихся отказов на прослушиваниях, то ли от самого города, который, казалось, питался его мечтами, оставляя только пустоту в бездушной оболочке. Хотя поначалу он, обманутый розовыми грезами, вбирал каждую его частичку в себя. Внутри было полутемно и шумно, а свет отдавал склизким зеленым подтоном. К его досаде, все было занято, кроме одного стула у стойки, на который, словно нарочно, кто-то разбросал свои вещи – пачка сигарет, недешевую сумку, в просвете которой выглядывали какие-то мятые листы бумаги, и старую, потрепанную куртку из коричневой замши. Машихо бросил взгляд на хозяина места – это был парень с чуть взъерошенными волосами и отрешенным взглядом, который, казалось, специально выстроил вокруг себя невидимую преграду, отталкивающую от него весь мир. В этот вечер в бар занесло и Джункю. Чуть растрепанный, с мрачным выражением, он расположился у этой же стойки, крутя в руках стакан. Его тоже привело сюда не желание развлечься. Это место было убежищем для уставших душ и душа Джункю – не исключение; в этом грязном сумраке он тоже пытался укрыться от мыслей, что все его старания, все его усилия – тщетны. Не то, чтобы Машихо принципиально куда именно сесть – ему было бы все равно, будь он в месте поприличнее, но во взглядах окружающих, волей-неволей, он чувствует проблески собственного отражения. Ему бы тоже не хотелось, чтобы какой-то непонятный человек подсаживался к нему за стол. Да и сказать честно, он бы ни за что не стал бы делить свое утешающее одиночество с кем-то еще, в попытках занять удобное место, и разделять с кем-то посторонним ношу страданий на двоих. Он ведь не сумасшедший. Машихо тихо вздохнул, облокотившись на стойку и приготовившись подождать, когда другой заметит его присутствие, чтобы не разряжать хрупкую обстановку неловкой просьбой, которая осядет немым интересом у окружающих зевак. Но минуты тянулись, и Джункю, похоже, даже не собирался уходить. Японец поймал его взгляд, и между ними мелькнула короткая искра, но это был не тот мгновенный всплеск интереса или симпатии. Взгляд Джункю был тяжелым, усталым, с едва заметной ноткой вызова. Он выглядел так, словно здесь, в этой убогости, он хозяин, будто сам выбирал это место, чтобы обозначить свое разочарование в мире. Машихо едва сдержал усмешку – в этом взгляде было что-то отталкивающее, как будто тот намеренно демонстрировал свою неприязнь ко всему, что попадало в его поле зрения. После же Ким лишь отвернул свой незаинтересованный взгляд, надеясь на то, что этот лопоухий парень все и так поймет без слов. Наверное Машихо стоило бы проигнорировать всю эту ситуацию, и стоило бы восвояси унестись прочь от этого гнета бездыханности и отсутствия жизни в лицах окружающих на данный момент его людей, но что-то приковало к затхлому ламинату подошву его кожаных туфлей, на которых виднелись потертости от складок: – Прости, но тут еще кто-то хочет присесть, – недовольно бросил Таката, решив, что такое пренебрежение выглядело как минимум высокомерно и возможно немного глупо. Хотя глупо в такой обстановке выглядел сам Машихо. Джункю снова поднял на него взгляд, но теперь уже полный уставшей досады. У него был тяжелый день, и последнее, чего он хотел, – это незнакомец, с претензией вторгающийся в его личное пространство. Но вместо того, чтобы спокойно уступить место, Джункю только поджал губы и, даже не глядя в глаза потревожившего его человека, сухо ответил: – Здесь полно других мест. Тебе так нужно это? – в его голосе слышалась не только нескрываемая отчужденность, но и настороженность, как будто Машихо посягнул на его нечто личное, на нечто, что не предназначено для чужих глаз. Тот опешил на несколько секунд. – Что, проблема с настроем? – не выдержал тот, саркастично усмехнувшись. В его голосе слышалось раздражение, которое копилось достаточное время. Встреча с этим упертым бараном лишь усилила его. – Может, это место нужно мне не меньше, чем тебе, – тихо, но твердо ответил Машихо, не отводя взгляда. Джункю скривился, будто усмехнулся. Словно бы в каждом, кто приходил сюда с жалобами на жизнь и лелеял свои разочарования, он видел что-то нелепое и показное. Ему казалось, что такие люди слишком серьезно относятся к своим «неудачам», превращая их в главное содержание жизни. – Слушай, здесь каждый «нуждается» в чем-то, – бросил Ким. – Ты не первый и не последний. Машихо остался стоять на месте, борясь с желанием уйти, но странная колючая искра между ними не давала этого сделать. Ему хотелось ответить чем-то резким, но во взгляде этого паршивца он видел что-то знакомое, что напоминает свое собственное недоверие к городу, надеждам и людям вокруг. Джункю не остался в долгу. Он оглядел этого парня с надменной холодностью, словно перед ним был один из многочисленных наивных «мечтателей», заполонивших этот город в поисках мгновенной славы – обыденность, ничем не отличающихся от других. – У всех тут проблемы, не находишь? – ответил он с легкой издевкой, которая сопровождалась с ухмылкой на лице. – Не думаю, что ты пришел сюда ради сочувствия. Машихо напрягся, недоумевая, почему его так задел этот человек. У него мелькнула мысль, что этот незнакомец, возможно, переживал ту же боль, что и он сам, но даже это его раздражало. – Сочувствие? Нет, это слишком, – он криво усмехнулся и отвернулся, словно бы закрывая разговор. Они обменялись еще несколькими резкими фразами, но что-то в этой встрече уже тянуло обоих к скрытой линии напряжения между ними. Это не была даже антипатия, направленная к бесячей соседке или быть может даже к неумелому коллеге, ошибки которого приходилось исправлять. Это сложнее, чем обычная антипатия – тягостное чувство схожести, будто они стояли на одной обочине, но с полным отсутствием желания признавать, что это относится к каждому из них двоих. Машихо с тяжестью на груди покинул это место, раздосадованный собой, что он превращается в типичного человека с кризисом четверти жизни и которого переполняет недовольство на нее же.