Алкание

Будто бы в городе снова Голод. Дину хочется напиться, и Кроули — корыто Пепси-Колы. Дин как поросенок к титьке присасывается и воет (лишь в душе, но это только начало), когда его пытаются отстранить. Отлынуть смерти подобно, Кроули хочется, хочется, хочется, он аппетитнее буфета, роскошнее званого ужина, уютнее материнского молока и горячее глинтвейна. Дин жрет его. Ртом — в рот, вылизывает до гланд, как плошку от йогурта, почти пихает язык в горло, слюнявит шею, ключицы и спускается ниже. Чердак рвет окончательно, когда губы наконец находят сосок, а руки жадно, как огромный кусок пышного теста, мнут бока, вторую грудь, живот. Дин, наверное, плачет и наверняка скулит. Рук не хватает, ртов не хватает, Дин хочет взять, врасти, вплавиться, а рук не хватает настолько критически, что приходится выбирать между самым лучшим и самым лучшим. Хочется и целовать, и вылизывать сиську, хочется трогать-трогать-трогать, всё сразу, всё двумя руками, грудь эту сумасводящую щупать, живот, от одного ощущения которого под собственной грудью пробивает на хныканье, ягодицы сжать, подкинуть, посадить на собственные бедра, бока лапать, мягкие, чуть обвисшие бока, и, ох, Дин сейчас кончит прям тут. Дин не знает, как ощущается Голод, мимо него эта история проскочила, как мимо тупого счастливчика, коим он и является, но он уверен, что примерно вот Так. От желания плоть почти трескается, в Дине не помещается, он никогда не чувствовал столько страсти, Дин маленький, а Кроули много, так много, что Дин вот-вот будет рыдать. Потому что объять его всего одновременно просто невозможно, но так необходимо. Под ним Кроули смешно фыркает, вертится, урчит и крепко прижимает ладонями голову Дина к волосатой груди. А ещё стонет, сладко, скрипуче, протяжно. И хватает талию Дина ногами. Жадно. — Тише, ковбой, тише, — шипит Кроули, когда Дин, почти всхлипывая, цапает за сосок особенно сильно. — Молока всё равно не добьешься. Дин мычит извинения, не отрываясь от груди, и часто, громко фыркает, когда нос щекочут жесткие волосы. Это всё непривычно ужасно, так по-другому, так страшно, но так дурманяще и го-ря-чо, что даже не думается ни о чем внятном. О том, например, что где-то неподалеку от машины расхаживает Сэм, он-то не Дин, он не покинет пост, как одержимый в пылу ссоры накидываясь на демона; о том, что в самой машине дубак и жопу отморозить можно, если не включить обогрев. Не думается и о том, что Сэм, наверняка, однажды окликнет Дина, когда окончательно истерзается тишиной и холодом. И о том, что это всё безбожно неправильно, Дину тоже не думается. А Кроули сжимает его между ног, пыхтя о несправедливости, и лезет Дину ледяными пальцами за воротник. — Я тоже хочу участвовать, — выкашливает. — Ну оторвись, оторвись пожалуйста, Бельчонок, — молит, дергая упирающегося Дина за волосы, нетерпеливо ерзает ногами по Диновым бокам, елозит под ним, жарко шепчет: — Всё понимаю, всё, но я ведь тоже тебя хочу. Ломает от одного голоса. — Господь Иисус, — хрипит Дин, размыкая губы. Сосок покрасневший, припухший, и тут же хочется накинуться снова, но сверху Кроули зовёт низко и просительно: — Ди-и-ин. Дин вскидывает голову и совсем ошалело смотрит. У Кроули краснючие щеки, поплывший взгляд, губы шепчут что-то совсем неслышно. Голова наклонена вперед, Кроули тянется к нему, к Дину, и мягкая складка второго подбородка, покрытая короткой бородой, беспокойно лежит почти на ключицах. Огромные глаза мечутся, и волосы над высоким лбом растрепаны так, что отчетливо видно залысины. Брови сведены, глубокие морщины в тусклом освещении от фонаря с улицы кажутся еще больше, глубже; и Дина от всего этого мажет. — Ебаное блядство, — то ли молится, то ли описывает картину перед глазами Дин и впивается Кроули в губы, откровенно падая на его грудь своей. Кроули благодарно мычит, меняя признательность на хотенье за считанные секунды. За волосы тянут его руки, потом вплетаются, накрепко притягивая, и если бы Дин мог соображать, то понял бы, что Кроули быстро перейдет от пленения до новых требований. К груди своей он тоже сначала прижимал. Щеки, губы — всё жжёт, демонская борода колется нещадно, и боже, боже правый, как у Дина от этого полыхает в штанах. Он не целуется с мужиками вообще-то, только педики целуются с мужиками, но два и два в голове не складываются, потому что раз целовать Кроули так зверски, безмерно хорошо, то не может быть правдой всё, что записано про «педиков» у Дина на подкорке. (Всё это он уже думал, мусолил, выжимал как мочалку и выпивал за здоровье отца, роняя кулак и пьяную голову на стол.) Кроули жмется, выгибает спину, кусает за губы, после отстраняясь, и да, требует: — Давай дальше, а то сейчас засну. — Сука, — сипит Дин, чувствуя, как Кроули лягает его пятками в поясницу. — Сука, врёшь же. — Вру. Но я хочу всё. Они снова целуются, но в этот раз Дин, переступая через собственную болезненную нужду, не мнет ладонями манящий живот, а лезет ими к брюкам, с горем пополам справляясь с двумя капризными ремнями. — …ука… — бормочет он в чужие губы, в усы, едва не теряя демонский рот в этой возне. — Помоги. Кроули вгрызается ему в шею вместо ответа. — Ох, блять, — лепечет Дин, — я спущу в штаны, Кроули, клянусь. Шею продолжают истязать зубы, но слышится щелчок, и Дин чувствует, что слоев одежды между телами становится меньше. — Со своими сам, — слышится у уха. Дина пробирает дрожь. На горло снова нападают губы. — Подожди, черт, подожди, дай… — Сейчас дам. — Нет, — Дин сглатывает, — дай подняться, Кроули, я так не смогу. — Зараза, — гортанно рычит Кроули и утыкается носом в Динову шею, чуть ослабляя цепкую хватку рук и ног. — Уж и портки за тебя стащил, а тебе всё мало. — Ты даже не представляешь, насколько мало. Дину удается приподняться на руках и дотянуться до собственной ширинки. Стягивая с себя джинсы, он смотрит на волшебно раскинутые перед ним, заросшие темными волосами бедра, на алеющий вздыбленный член в черном кусте лобковых волос, на мягкие складки под ягодицами. Всё-всё волосатое. Наконец удаётся извернуться, скинуть левый ботинок и спихнуть штанину совсем. Джинсы помятым комом остаются висеть в районе правого колена. — Ну что ты тянешь, — ноюще торопит Кроули и сам хватается Дину за плечи, прижимаясь к нему грудью. Обхватывает руками за шею, начинает коротко выцеловывать щеки, линию будто бы нервно подрагивающей челюсти. — Какой же ты идеальный, — Кроули не смотрит на него, осыпая поцелуями, — какой красивый, горячий, просто поразительный. Я хочу тебя, — он проводит языком по Диновым губам, — уничтожить. Лирический герой, рыцарь. — шепчет, обтираясь всем телом, снова пытаясь закинуть на Диновы бедра ноги. — Модель, мученик. Тебе нельзя существовать, на тебя же слетаются как на мед всякие прохиндеи, вроде меня. — Помолчи, — молит Дин. — Помолчи, прошу, я так ничего не успею. — Заводит, да? — лихорадочно шепчет Кроули ему на ухо, пока Дин подхватывает его под спину, пытаясь уложить на сиденье обратно. — Заводит, что ты такой правильный, такой безупречный, — он вдруг сам почти всхлипывает, глотая следующие слова, — …ный, а я подонок, дьявольский выродок, да? Дин с трудом устраивает его поудобнее, и у Кроули наконец получается закинуть на него ноги. Он трепещет ресницами и продолжает балаболить без устали: — Нравится, да, что я не такой, как девки твои? Что не дохлячка побритая гривастая? Нравится? — Я тебя выебу, — жамкает Дин, не найдясь, что ответить. Потому что стояло каменно, стояло с самой первой брошенной пылкой «суки» в разгаре ругани по рабочим мелочам. И стояло каждый раз, когда Дин полупьяный думал о демонских сиськах. — Да, да, выеби, пожалуйста, выеби, Бельчонок, святые угодники, выеби. Кроули снова присасывается к Диновой шее, не желая отпускать, и Дину снова неудобно, он едва выравнивает равновесие, приподнимаясь на одной руке. Кроули тяжеленным балластом повисает на нем. — Смазку наколдовать сможешь? — Уже готово, — Кроули причмокивает вокруг кадыка. — Можешь не церемониться. Дин смутно думает, что так бы всегда: чтобы и брюки слетали, и лубрикантом поливали по первому же мысленному повелению. А потом он ныряет свободной рукой между прижавшихся к нему бедер, и перед глазами начинает нещадно плыть. — Твою мать, — басит он, почти теряя голос, — твою мать. Кроули, хороший мой, раз-это… Разэтывай ноги, умоляю, мне неудобно, пожалуйста, — просьбы льются бездумно, Дин вообще не может сообразить ничего больше: пальцы утопают между теплых ягодиц, цепляются за грубые волосы, а Дин весь мокрый, дрожащий, едва держащий равновесие на одной руке. Кроули послушно расцепляет вокруг Диновой талии ноги, но за плечи все еще держится, молчит и облизывает Дину горло. — Господи боже, Кроули, дай чуть-чуть пространства, прошу. — А не то что? — невнятно бурчит ему в шею Кроули. — Не то подрочу и до утра буду титьку сосать, ничего тебе не достанется. — Хорошо чешешь, — посмеивается Кроули, — но не убедительно. Терпи. — Сука, отцепись! — прикрикивает Дин, не выдерживая. — Отшлепаю. — Вау, я хочу, — завороженно сипит Кроули. А руки всё-таки расцепляет, падая спиной на мягкое сиденье. — В другой раз только, мой рыцарь. Почему я всё еще пустой? Он какой-то магический вот так: лежащий лапками кверху на продавленном сидении Диновой машины. Краснощекий, искусанный, какой-то почти дымящийся. (Это из-за холода, рассеянно проносится в голове, вы же, похотливые собаки, прямо на морозе сношаетесь). Какая-то мысль ускользает, но ничего удивительного в этом нет. Думать почти нечем — вся кровь отлила на юга. — Мне нравится, когда ты приказываешь, Бельчонок, — улыбается Кроули, тяжело пытаясь отдышаться. И разве демоны дышат? Хотя, хотя да чёрт с ним. — Но я отрежу тебе всё подчистую, если ты уже меня не насадишь. Дину почти плохо от возбуждения, когда он снова тыркается пальцами между чужих ног. Роскошных, как-то грациозно-скабрезно расставленных в стороны в пошлом приглашении. Его, Дина, кажется, и вправду мутит. Кроули изнутри горячий. Скользкий. А снаружи он стонет гнусаво, вульгарно и, явно сдерживаясь кое-как, беспорядочно оглаживает Дину грудь, укладывает ладони на щеки, скребет ногтями шею. — Пожалуйста, Дин, — он едва дышит, роняя голову набок и слепо зависает глазами на спинке кресла. — Пожалуйста, я не могу. А Дин даже и остыть не смог, пока копошился фалангами в Кроули. Ни на столечко, что ж за напасть. Потому что, вроде бы, и член стоит колом нетронутый, окруженный зябким воздухом, и манящие груди с животом он не трогает, и к чужому члену ни-ни, да только чертового Кроули, подхныкивающего под ним и возящегося, хочется так, что даже пустое ковыряние в нем плавит флягу только сильнее. И наконец Дин чуть опускается, роняя себя на локти, пихает сначала руку Кроули под спину, потом, чувствуя, как член задевает демонское бедро, чертыхается и признается: — Я на тебя буду опираться. — Да хоть десятью весами. — Сейчас, подожди. Дин высвобождает руку из-под Кроули, шлепает ладонь ему на грудь и, оперевшись, второй рукой направляет себя в него. — Теперь можешь и ногами обнять. Не проходит и полусекунды, как Дин оказывается оплетен ногами и руками, а Кроули надувает: — Давай, давай, красивый мой, Дин, бери. — Беру, — нелепо заявляет Дин и подает бедрами вперед. Кроули почти плачет. Дин, возможно, плачет взаправду. С головы до пят прокатывается волна приторного, жгучего удовольствия, тело сотрясает дрожь, по спине бегут мурашки. — Ебаный свет. За ухо требовательно кусают. — Душа моя, белка, Дин, amor meus, movere on. Понимая только просительный тон и ни единого слова, даже по-английски, Дин выдыхает, собираясь с силами, подхватывает одной рукой Кроули под задницу, просто чтобы мять, второй сжимает грудь, поднимает голову, ударяясь губами в губы Кроули, и начинает двигаться. Неудобно до хруста в костях. Опоры почти нет, хоть Дин и заявлял, что будет облокачиваться на Кроули. Едва ли получается хотя бы немного держаться. Кроули под ним горячий, почти раскаленный, стенающий, мычащий в губы и гнущий брови жалостливо, почти страдальчески. Дин знает, понимает, что ему тоже неудобно и тесно, он упирается локтями в спинки сидений с обеих сторон и почти скатывается одним боком с кресел. Дину еще хуже, он заперт в клетке чужих конечностей, с трудом не падает лбом на Кроули, кое-как удерживая себя на локте, соскальзывающем по вертикальной спинке. Но ладони он с чужой груди не снимает, ягодицу, которую на полпути пришлось полноценно подхватывать, чтобы Кроули не свалился в проход, не отпускает и не перестает жадно вылизывать жаркий язык. Кроули дрожит, обнимая его, почти падает, но доверяет, не пытаясь лечь поудобнее, вообще не жалуется, хотя Дину в тугую тесноту толкаться трудно, делает он это почти нелепо, сбиваясь, теряя темп, угол, концентрацию, и дышит он, щекоча Кроули щеки, как тягловая лошадь, почти тифозно дышит, и воняет, наверняка, человечиной. По́том, тестостероном и зубами не первой свежести. Они ничего не меняют. Кроули ничего не говорит, только вжимает в себя пятками, пытается подкидывать бедра, делая ситуацию с равновесием еще плачевнее, возится, стонет Дину в рот — громко, отчаянно, жарко. Он жадно притягивает к себе за шею и ни о чем не просит: только принимает. У Дина от такого Кроули и от тесноты — между сидениями, в плену рук и ног, между крышей и полной мужской грудью, между бедрами, внутри самого Кроули — к чертовой матери течет чердак. Безгранично тесно, душно, горячо и так хорошо, и Кроули обсасывает ему язык, отцепляя одну руку из-за Диновых плеч, и лезет ею по вспаренной коже, останавливая на бицепсе и сжимая. С гулким чмоканьем обрывается поцелуй. — Можешь… — через тяжелое дыхание еле-еле пробиваются слова. Кроули смотрит потерянно, мутно и до ужаса глубоко. — Ниже… — Подрочить? — осведомляется Дин тихо-тихо, сипло и едва сумев вымолвить даже одно слово, продолжая толкаться. Его пресс плотно трется о твердый член. Кроули мотает головой. — Нет, ты… Присасывайся. И Дин понимает тут же. Замученно клокоча радостью, он перестраивается. Мышцы уже болят от напряжения, но Дин почти на грани и чует, что Кроули тоже недалеко. Он всё-таки сует руку, мявшую до того правую грудь, Кроули за спину, вынуждая того поерзать, устраиваясь на ней, и сгибается, припадая губами к соску. Удобней не становится, но становится горячее. Кроули теперь хрипит в голос. Он хватает Дина за макушку, вжимая в себя, и бормочет что-то, но Дин то понимает, то не разбирает ни слова. — Идеальный мой, Дин, Бельчонок, ох, чтоб тебя, какой же ты идеальный, так хорошо, Дин, ахх, Дин-Дин-Дин. А Дин почти не может дышать, рот занят, вылизывая и обсасывая чужой сосок, нос криво прижат к груди, тело напряжено до предела, рука, держащая добрую треть веса Кроули на весу, вот-вот отвалится, но всё хуйня, всё такая хуйня, и он ничего не предпринимает, только дергает бедрами, трахая, как получается, и лижет, и держит. Потому что сейчас всё, кроме трясущегося, мечущегося под ним Кроули, — хуйня. — Дин, Дин… — вдруг зовет его Кроули, отнимая от головы руки. — Секунду, одну секунду, — и с силой тянет его к губам. Глубоко целует, мокро всхлипывает и содрогается всем телом, кончая. Вокруг члена многократно сжимается горячее тело, и Дин, офонарело распахнув глаза, влизывается вибрирующему от удовольствия Кроули в рот, продолжая толкаться. Они целуются не меньше минуты, на половине которой Дин замирает, не смея шевелиться внутри обмякшего демона. Тот сочится экстазом, гортанно постанывает в поцелуй и крепко сжимает несчастные Диновы скулы. Голые бедра внутренней стороной проезжаются Дину по бокам, будто Кроули током бьют или в воду кидают, вынуждая группироваться, а потом его наконец отпускает. Он убирает язык из Динового рта, вместо этого начиная вылизывать губы, а потом мягким, охрипшим до самых нижних нот голосом мурлычет: — Поудобнее лечь или так дотрахаешь? — Так, — гаркает Дин и снова ныряет вниз, облизывать грудь, приходящую к нему во влажных адреналиновых снах. Заканчивает он быстро: Кроули нежится, чуть морщась, и сдавливает его конечностями уже не так сильно, никуда не дергает и не шепчет в бреду, но он всё такой же, как ад, горячий, такой же желанный, и крышу Дину на место никто не вернул. — Моввна? — спрашивает он, поднимая на блаженное лицо Кроули глаза, почти не отрывая рта от слюнявой теперь груди. — Я же сказал, бери. И Дин зажмуривает глаза, десятком последних дерганий доталкивая себя до оргазма. Над головой тихонько шепчут: — Хороший мальчик, — и по щекам и шее гладят теплые руки. Остается только ждать, пока сойдут перед глазами круги. Последние силы уходят на то, чтобы подняться на колени, отстраниться, шипя от разницы в температурах внутри и снаружи, и, хорошенько уперевшись в сиденье рукой, задвинуть сваливающегося Кроули поглубже к спинке. Дин переставляет колени, бурчит: — Дай руки. Потом хватается за протянутые ладони, подтаскивает Кроули поближе к себе, потому что, пока они возились, тот, оказывается, не только сваливался с сидений, но и прибился макушкой к самой дверце Импалы, а после изможденно выдыхает. — Уберешь? — он кивает на изгвазданный живот и накапавшее из Кроули пятнышко спермы. — Из себя только не убирай. Губы Кроули растягивает будто бы даже польщённая улыбка. — Не посмел бы, — клянется он, щелкает пальцами, и в салоне снова чисто. Дин облизывается, с усталостью глядя на еще раскрытое после него, еще румяное и мокрое. Хочется просто свалиться без сил, но Дин нежничает, аккуратно укладываясь промеж все еще распахнутых (после него, на секундочку) бедер, приникает виском к пузу, обнимает руками и соскальзывает жопой на пол, подгибая под себя ноги. — Спать, — объявляет он, прикрывая глаза. — Как бы ни был прекрасен вид задницы Дина Винчестера, я всё-таки настою на штанах, Бельчонок. — Ммм… — Ленивец, — констатирует Кроули. — Тогда так. По щелчку пальцев заводится двигатель, начинают гудеть системы, и в машине резко, быстрее, чем могло бы быть без сверхъестественного вмешательства, становится тепло. — Охуенно, — безмятежно воркует Дин, крепче вжимаясь ухом в мягкую живую подушку. — Люблю тебя. На секунду повисает пауза. — Я тебя тоже. Потом пауза длится дольше, и до Дина доходит. Даже усталость временно отступает. Он поднимает голову, пытаясь поймать чужой взгляд, а когда не ловит, запрыгивает на сиденье, падая на прямые руки, поставленные по бокам от взъерошенной демонской головы. Он нависает над Кроули, чувствуя себя от этого немного увереннее. — Прости, — говорит он. — Я идиот. Я не должен был даже пытаться сбежать, ты сам всё видел. Мне никуда не уйти. Смысла врать или что-то отрицать — ни-ка-ко-го. Дин сам наворотил, сначала с рыком накидываясь, а после полюбовно милуясь вместо того, чтобы по стандартной схеме, как с красотками: тихо покуралесили, и бегом из кровати. Или как с Кроули, тогда, летом: злобно потрахались и забыли. Да и не подходила схема давно. Так сильно не подходила, что, разомлев, Дин проговорился и по какой-то причине сидел всё ещё, не убегая, сверкнув пятками, от собственного чуждого признания, которое Дин позволял себе лишь по-пьяни и исключительно в пустой комнате. Так сильно, что Дин позволял себе млеть. Большие обрамленные морщинами глаза смотрят на него, не моргая и чуть прищурившись. Кроули и не пытается подняться, просто лежит, беззаботно раскинувшись внутри Диновой машины, под Дином, полуголый и вытраханный. Словно так и должно всё быть. (Отец бы, наверное, за такое отпиздил, настойчиво советуя никогда не попадаться ему больше на глаза). Дин от этой мысли неловко моргает и хмурится. — Я послал тебя к черту на кулички, когда был демоном… — Ты был демоном, — возражает Кроули, пристально вглядываясь в него. — А я уже не был. Я творил худшие, чем разбитые сердца, вещи, до того, как вы с братцем накачали меня его кровью. — Всё равно я виноват. — Допустим. — И я прошу прощения. Меня… Я. Черт. Я не мог. Не могу позволить себе некоторые вещи. Не знаю, как сейчас смог. — Извёлся, — ласково говорит Кроули. Он снова улыбается во весь рот, почти скалится. — А ты знал, что твой папаша в аду на одном кругу с содомитами? — Серьезно? — Вполне. В другом поясе, но там рукой подать, ему всё-всё видно, — щерится Кроули. — И я бы лично выбил ему пару зубов за тебя и Лося, но особенно за тебя. Я всё понимаю, Дин, честно, понимаю, вот те крест, — он хитро хихикает, но тут же становится серьезным. — Только ты подумай головой, Дин, разве честно лишать сына союзников и любовников только потому, что в жопе играет эго? Можешь не отвечать, ты не готов, я вижу. — Не готов. Точно не готов. Громкое «неправильно» всё же всплывает в голове, громогласно оглашая себя отцовским голосом, но порог уже пройден, пусть и случайно. Заставить себя выбрать почетную, привычную клетку вместо остывающего теплого Кроули, сощуренными глазами моргающего на него снизу, просто не получится, да и не хочется вовсе. — Тогда просто послушай, — вещает Кроули. — Я люблю тебя. Тысячу раз уже об этом говорил и скажу еще раз, не поскуплюсь ради такого дела. И если тебя это устраивает, то, прошу, не нужно лезть в петлю, какие бы инструкции к жизни не выдавал тебе твой старик. Тебе нравится? — Что? — Всё вот это. Я, быть со мной, трахать меня? Говорить вот так? — У меня рука болит, — признается Дин, все так же нависая сверху. — И жопа голая в окне торчит, а где-то рядом бродит Сэм с фонариком, готовый забить тревогу по поводу голой жопы в окне, которая ни с того ни с сего там очутилась. И я высосал бы тебе душу через соски, если бы у тебя была душа. Я хотел тебя схавать двадцать минут назад, знаешь? И до сих пор хочу, только слишком устал. — То есть? — То есть мне очешуенно, Кроули. И это меня пугает. — Тогда не убегай, — просит Кроули, проникновенно пялясь Дину в глаза. — Говори мне о том, чего боишься, или говори Лосю. Посмотри наконец этому дурацкому страху в лицо, Бельчонок. — А если ты уйдешь? «И я снова окажусь виноват, а отец — прав?» — Никуда не уйду, — обещает Кроули. — Ты себя просто не видел никогда. Не знаешь, как к тебе тянет. Будь у меня хоть частичка души, я полюбил бы тебя в первую встречу, когда ты, дурак человечный, почему-то заинтересовался, что будет со мной, если я отдам вам Кольт. Дин усмехается. — И почему ты это помнишь? — Потому что ты интересный, Дин Винчестер. Ты интереснее всего, что случалось со мной за три века. И мне еще трех веков не хватит, чтобы тебя разгадать. Ферштейн, Бельчонок? Вместо ответа Дин наклоняется, снова напрягая и так дрожащие от усталости руки, и целует Кроули — глубоко и медленно. — Прости еще раз. Прости, — говорит он, отрываясь, и легонько трется носом о колючую щеку. — Но я люблю тебя, кажется. Да нет, уверен, что люблю. И… — И теперь ты моя королева, — вздыхает Кроули. — Мой рыцарь, ёбырь и королевский фаворит. — Отвратительно. Может хотя бы без королевы? — Значит, принц, — заключает Кроули, фыркает и наказывает: — И хватит тереться, твой брат уже минут десять дежурит снаружи и, вероятно, успел отморозить все мыслимые лосьи конечности. Брови Дина взмывают на середину лба, и он всем телом дергается, отпрыгивая от Кроули, запутывается в джинсах и суматошно начинает ловить штанину, не глядя. Кроули хрипло смеется, всё так же валяясь на сиденьях. — Почему сразу не сказал, черт тебя, блин… — Трахал. Ты меня трахал, Дин, мы были немного заняты. Он легкомысленно пожимает плечами, пока Дин, кое-как натянув джинсы, кидается к окну. И окно, твою же мамашу, всё запотевшее. — Ни единого шанса, что не заметил, тьфу… А когда уже не заняты были, чего не сказал? — Мы были заняты, — тихий щелчок пальцами снова отпрыгивает в воздух, и вот Кроули лежит такой же румяный и сытый, но уже одетый. — Я объяснял тебе плюсы, минусы и подводные камни всяческих шур-мур с королями ада, Бельчонок. Вернее, позволил себе озвучить крохотную затравку этого толмуда. Это было важно. И, стоит признать, это действительно было важно. Дину было всё так же страшно, всё так же бурлило в груди без вины виноватое чувство стыда, но теперь он… Хотя бы знал, что было в голове у Кроули. Ведь вряд ли тот врал. Все эти «идеальный», «интересный» мешались с «мучениками» и «лирическими героями», а Дин, проведя три летних месяца с Кроули под боком, точно знал: когда тот начинал говорить литературно, он не врал. — Хрен с ним, — заявляет Дин и перегибается через мирно лежащего Кроули, чтобы постучать в окно изнутри. Сэм залетает в машину, стуча зубами и сверкая блестящим кончиком носа, уже через пару коротких секунд, Дин даже не успевает найти куда-то выпавший из джинсов ремень. — Закончили? Слава богу. Здесь ужасно пахнет сексом, и мне это отвратительно, чтобы вы знали, но я там так заморозился, что вот конкретно сейчас мне плевать даже на это. Дин с интересом тянется к телефону и присвистывает, видя на экране значительное минус шесть. Потом откидывает его обратно, цепляет Кроули за руку, помогая сесть, и наконец вставляет ремень в шлевки, застегивая. — Сэм, прости, я не знал. — Я догадался, — ворчит Сэм, вообще на Дина не глядя. — В одиночку выждал тварь, в одиночку грохнул, покричал дорогого брата, вернулся к машине, а тут сцена из гребаного Титаника, Дин. Я уж догадался, что не до этого было! Сэм звучит обиженно, но не зло. — Мои извинения, Лосяра, я сказал так скоро, как смог. — Просто… — Сэм закрывает глаза и глухо вздыхает, — помолчите. Оба. Вами и так воняет, а мне холодно и обидно, лучше молчите. И Дин замолкает, неслышно склоняя голову к перекату демонской шеи. Кроули тихо хмыкает, Сэм едко бурчит себе под нос, грея руки у печки. И ни слова не говорит ни про демонов, ни про педиков, ни про плохих людей или какие-то неписаные правила. Только про холод.