овёс

бескрайнее поле предстало пред глазами, солнце и ветер, словно играясь, сплетались воедино, отчего погода становилась только лучше. мальчишки поправили свои панамки, чтобы те не слетели от очередного порыва и, держась за руки, подошли к учительнице поближе. – эта долина отличается особой плодородностью, здесь можно найти большинство растений, признанных редкими в Южной Корее. – продолжала она свой рассказ, направляясь по народной тропе, ведущий в сторону небольших домишек. ребята насчитали, что здесь их всего лишь десять и подивились: всего десять семей содержат целых три поля, стерегут холмистый лес и ухаживают за цветочным полем позади самих домишек. Джисон с осторожностью потрогал колосья, параллельно дёргая Минхо за руку. – хён, а что это за растение? – он смотрел на него с воодушевлением, потому что точно знал, что ему ответят. – овёс. – пожал плечами Ли. – тебе четырнадцать лет, а ты не знаешь, как выглядит овёс? – мальчишка улыбнулся, прищурился от солнца и продолжил идти, таща за собой Джисона. Хан ни капли не обиделся на, казалось бы, упрёк. к чему ему знать, как выглядит или называется то или иное растение, если всегда можно спросить об этом у Минхо? за тихими переговорами, под лекцию учительницы, они дошли до поселения. во дворе самого большого дома бегала пара мальчишек, примерно того же возраста, что и Ли, быть может, чуть старше. однако, увидев толпу, те резко остановились и принялись с интересом рассматривать гостей долины. насколько знал Минхо, гости здесь бывают редко, чаще все останавливаются в соседнем городишке, где как раз и продают все товары, что создаются в долине. от самой же деревушки по всей Корее шарахались как от проклятой. «долина ненормальных». так именовалась она в некоторых книжках, так её называли взрослые. когда учительница пожелала отправиться туда на экскурсию с классом, немедленно получила выговор за попытку совратить учеников. договорились лишь на посещение города, но некоторые, не взирая на протест даже собственных родителей, тайком пробрались в долину вместе со своей учительницей на следующий день после окончания «основной» экскурсии. если бы об этом узнали, наверняка появилось множество неприятностей. родители Минхо и Джисона были тоже против. «там живут одни ненормальные! они отреклись от адекватного общества и стали дикарями!» но пока они находились в деревушке, ничего ненормального никто не заметил. тут были и уличные фонари, и прилично одетые жильцы, и говорили они на нормальном, человеческом языке. в общем, долина могла бы прославиться как раз таки своей развитостью, а не дикостью, которую ей приписали в стране. автобус из города стремительно мчался, пейзажи долины сменялись друг за другом и со временем яркие поля, темный лес, блестящие реки и озёра сменились унылой серостью «нормального» мира. Джисон тяжело вздохнул, как только увидел дорожный знак с названием их родного города. – вот бы ещё раз там побывать. – он повернулся к Минхо и глаза его слезились. для своих четырнадцати Джисон имел уж очень детский и капризный характер. и становился он ещё хуже рядом с хёном, постоянно потакающим его прихотям. – мы знаем, как туда доехать. вернёмся летом, когда учебы не будет. – Минхо сказал это так, будто проблем не было вообще. и Джисон был абсолютно уверен: они действительно вернутся в долину летом.

༗

воздух здесь был чище, а дышалось так легко, что было невозможно отвлечься от этого чувства. стоя посреди холмов, с которых открывался вид на поля и деревушку. виднелась беспокойно бегающая по тропам фигура Чана. Минхо фыркнул, расплываясь в улыбке. — кажется, кое-кто нас потерял. – он кивнул в сторону крепкого парня, стремительно приближающегося к холмам. Джисон лишь залился хохотом, сильнее сжимая руку Минхо. Ли залился краской и потянул друга за собой. они бежали вниз, навстречу Чану. ветер трепал мальчишеские волосы, они постоянно спотыкались, рискуя потянуть друг друга навстречу падению. когда они спустились вниз, лицо Чана было такое же красное, как и у них. — я чуть с ума не сошёл! вы почему так далеко ушли? – парень оперся руками о колени и кривил такую гримасу, пока пытался отдышаться, что Джисон на секунду испугался: вдруг из-за них сын дядюшки Бана прям сейчас умрёт? — смущаемся миловаться при некоторых. ты скоро к нам в трусы залезешь под предлогом безопасности, пастушья голова. – Минхо, хоть тоже запыхался, стоял ровно и даже пихнул Чана в бок, от чего тот начал задыхаться пуще прежнего. —да вы же не местные! мало ли, что может случиться! – возразил пастух, но осёкся. звучало уж слишком надуманно. —четыре лета до этого ничего не случалось, а тут резко мы и местность позабудем, и волки в лесу заведутся, и маньяк прискачет убивать именно меня и Хан Джисона. – Минхо снова фыркнул. к своим девятнадцати он стал совершенно невыносимым. если раньше все считали несносным Джисона с его вечно надутыми губами и глуповатой манерой общения, то теперь они поменялись местами. Джисон стал серьёзнее и спокойнее, а всю свою наивность проявлял либо наедине с Ли, либо в музыке. Минхо же из спокойного и тихого парня превратился в несносную язву и постоянно плевался желчью, не забывая при этом закатывать глаза раз эдак пятьдесят на дню. впрочем, рядом с Джисоном тот становился мягче. — ты оставил Енбока, а сам ускакал! мальчик с ума сошёл. – продолжал оправдывать свою излишнюю нервозность за двух взрослых лбов Чан. в ответ Минхо лишь вздохнул ещё тяжелее. в прошлом году младший брат увязался за ними и в этом году, грозясь рассказать родителям, куда на самом деле уезжает старший каждое лето, поехал снова. —эта мелкая заноза в заднице должен сказать спасибо, что я не выкинул его по дороге сюда в городе. – он отпустил руку Джисона и пошёл вперёд, оставляя друзей позади. Хан расстроенно посмотрел на свою ладонь и подвис. Чан лишь поддерживающе похлопал его по плечу, но ничего не стал говорить: не для чего. недавний диалог о ханахаки уже навёл Джисона в сторону правильной мысли, что пора бы уже признаться Минхо в чувствах и дело оставалось лишь за ним самим. —в последнее время коровы совсем обнаглели. – начал сетовать Чан о насущном, когда они с Джисоном поравнялись возле Минхо. — отказываются есть и сено, и на поле. уже и к ветеринару водил, и сам проверял: полностью здоровы. не могли же они всем стадом резко заболеть! – он с надеждой посмотрел на Минхо. раньше, когда Джисон горделиво рассказывал, что его хён знает всё на свете, Чан лишь смеялся, мол, ты просто слишком им восхищаешься. но, как показало время, ответы на все вопросы у Минхо действительно имелись. — а куда ты их водишь? на вашем ячменном поле в последнее время столько сорняков разрослось, что вполне может быть, что бурёнки твои полакомились какой-нибудь отравой типа амброзии или вороньего глаза и теперь страдают. да и сам знаешь, скот это дело такое – не захотят жрать ячмень, значит не будут. сводил бы их на другие два поля, желательно к овсу. – Минхо, кажется, понадобилось меньше минуты, чтобы найти решение проблемы. Чан покивал, соглашаясь и перевёл взгляд на Джисона. тот смотрел на Ли так, будто услышал самую умную вещь на свете. можно было даже подумать, что Минхо лично долетел до черных дыр, провёл исследование и простым языком рассказал, как всё это работает. на самом деле, Джисон так на него смотрел всегда: внимательно и благоговейно, словно на божество, спустившееся с небес. чтобы Ли не рассказывал, Джисон это запоминал. чтобы Ли не делал, Джисон обязательно пытался присоединиться. а теперь, когда любовь к растениям у Минхо переросла в дело его жизни, так тот вообще слушал пересказы всех лекций с открытым ртом. Минхо записался на танцы – Джисон с ним. Минхо выполняет проект по ботанике – Джисон записывает всё, что тот делает и помогает. даже если Минхо рассказывал какую-то чушь, забавляясь, Джисон всё равно слушал внимательно и запоминал. все сплетни, все знания, все чувства они делили на двоих. Чан порой чувствовал себя пятым колесом в их идеальном дуэте, но оставался рядом, наблюдая. иногда Минхо запинался, сталкиваясь с Джисоном взглядом. каждый раз, когда Хан, как в детстве, хватал хёна за руку, у того густо краснели уши и он начинал бурчать, что они уже не на школьной экскурсии, чтобы держаться за ручки, но не отпускал. иногда, пока Джисон хохотал, закрывая глаза, Минхо не мог отвести от него взгляда и начинал улыбаться тоже. поэтому когда Хан заговорил о ханахаки, беспокоясь, что совсем скоро болезнь его поглотит из-за неразделённой любви, Чан мысленно бил себя по лбу и кричал, что уж этих двоих невзаимная любовь друг к другу могла не беспокоить. но стойко молчал: лезть в чужие отношения не принято, если жизни ничего не угрожает.

༗

на их пятое лето в долине они приехали раздельно. Джисон, приехавший первым, был чернее тучи, молчаливый и расстроенный. не то чтобы Хан был из тех, кто балаболил без остановки, это всё же больше было по части Минхо, но в тот момент казалось, словно Джисон онемел и больше никогда не сможет произнести ни звука. —он не приедет. – спустя час тишины и безуспешных попыток Чана разговорить друга, тот всё же подал голос. — неделю назад мы так поругались, что оба разрыдались и сбежали по домам. теперь Минхо меня точно ненавидит и не захочет появляться здесь. Бан удивлённо охнул. в его голове не могла уместиться мысль, что эти двое вообще могли повздорить. —за этот год, что нас не было в долине, хён сильно изменился. – продолжал Джисон, не осмеливаясь поднять взгляд на Чана. он смотрел на опустевшую чашку и словно разговаривал сам с собой. — запретил мне появляться в его доме, шарахался от меня по университету, как прокажённый. даже на танцах сменил время посещения, чтобы не заниматься со мной в одном пространстве. а когда я всё-таки не выдержал и спросил, в чём проблема, он сказал, что так будет лучше для меня. а как мне может быть лучше, если не рядом с ним? – Джисон закусил губу, словно готовый вновь разрыдаться. Чан снова охнул, но с ответом не нашёлся: такие мирские дела, как человеческие чувства, были ему чужды. он легко находил общий язык и с животными, и с людьми. в долине ссориться было не с кем: вся община хоть и была разношерстной, но оставалась столь крепкой, что конфликты в ней возникали разве что из-за того, что кто-то нагрузил себя тяжестями и не захотел потревожить остальных. в общем, Чан попал в ситуацию, которая ни разу никого не касалась. Джисон промолчал ещё полчаса, а потом ушёл в холмы. Бан хотел было проводить его, но тот отказался. рассудив, что двадцатилетний парень уже вполне может за себя постоять в случае опасности, а ему скоро нужно будет гнать скот обратно в хлев, Чан, скрепя сердце, отпустил друга одного. —представляете, поссорились! – Чан, не особо любивший сплетничать с людьми, обыкновенно шушукался с молчаливым скотом. — поверить не могу, что это случилось. они же уже почти срастаться начали в сиамских близнецов, а тут такое! – лошадь, идущая рядом с ним, фыркнула, Берри же, посмотрев на него огромными глазами, умчалась подгонять коров, отстающих от строя. — да чтоб вы понимали в этом деле! – расстроился пастух. он вновь пошёл вперёд, задумчива почёсывая лошадиную гриву, но почти сразу же застыл на месте: в паре метров от него Минхо рвал овёс, а лицо его при этом было столь трагичным, словно парню приходилось отрывать человеческие конечности под дулом пистолета. в руках его уже красовались алые первоцветы. Чан с облегчением выдохнул и окликнул друга. тот поднял голову и скривился. — я видел вещи Джисона у тебя в доме. он ушёл на холмы? – они не виделись год, а вместо приветствия Чан получил кучу расспросов! но, приняв во внимание всю ситуацию, лишь кивнул. — зачем рвёшь овсюг? – поинтересовался пастух, подходя ближе. казалось, что Минхо было совершенно не до диалога и он уже готовился сорваться в лес, но всё же остановился. — и что за цветы у тебя в руках? — алые первоцветы, очный цвет полевой, вербейник полевой. называй как хочешь. смешаю овёс с цветами и подарю Джисону. – Чан знал, что Минхо никогда не подарит цветок, не вкладывая в него смысл. — означают что-то вроде извинений? – предположил парень, на что получил цоканье языком и закатанные глаза. — вербейник означает перемену в жизни, любовное свидание. овёс – очаровывающая музыкальная душа. ему подходит. – Минхо ласково улыбнулся собственным словам, с осторожностью погладив колосья. — кстати, очный цвет ещё называется барометром или часами пастуха, потому что перед ухудшением погоды бутоны закрываются. – кажется, ещё немного и ботаник кинулся бы в ещё большие объяснения, начав очередную часовую лекцию. однако спохватился, посмотрев на горизонт: скоро будет закат. — мне пора! – и убежал, на ходу сплетая растения в яркий букет. Чан лишь раскрыл и закрыл рот, покачал головой и возобновил шаг. видимо, теперь ханахаки уж точно не грозило никому из них. закатные лучи окрасили долину, озеро, виднеющееся позади деревни, алело и слегка подрагивало на ветру. Джисон любил это время, любил стоять здесь вместе с Минхо и молчаливо любоваться. однако сейчас он сидел один, понуро сплетая венок из различных цветов и колосьев, вновь тяжело вздыхая. был бы здесь хён, уже наверняка рассказал бы о каждом цветке, забыв, что и так каждый год рассказывает о них одно и то же. а Джисон всё равно бы слушал. он бы слушал даже ругательства, если бы их произносил Минхо. запоминал бы даже глупые сплетни о его одногруппниках, которых видел лишь мельком, когда прибегал в ботанический корпус, чтобы повидаться с Ли. всё, что он скажет, Джисон запомнит. всё, о чём попросит, сделает. — Хан Джисон. – голос раздался вдалеке, но парень тут же развернулся, крепче сжав венок в руках. неужели так затосковал, что поймал мираж? однако он увидел макушку с рыжими волосами, а затем Минхо появился перед ним полностью. — Джисон! – Ли весь раскраснелся, прическа его, уже почти дошедшая до плеч, растрепалась, в ней красовались листы с деревьев и пара опилок. да и весь Минхо представлял из себя нечто: раскрасневшийся, запыхавшийся, сжимающий в трясущихся руках букет. он нервно кусал губы и бегал глазами. всего минуту назад он выглядел так, словно готов вновь разрыдаться и убежать без оглядки, но стоило его взгляду встретиться с Джисоновым, как вся робость растворилась. Ли подошёл ближе и излишне резко выставил руки вперёд, показывая букет. — это тебе. – он замолчал на пару мгновений. — и всё, что пожелаешь, будет для тебя. захочешь звезду с неба – получишь. захочешь ударить меня – не стану сопротивляться. все цветы в этом мире для тебя, все закаты и рассветы, всё в этом мире для тебя, чего бы ты ни пожелал, я принесу. Джисон продолжал молчать. оба растения в букете были ему знакомы и их значение он, естественно знал. Минхо же, словно боясь, что если даст время на ответ, вся его храбрость растворится, продолжал тараторить. — я никогда не знал столь сильных горя и радости, пока не понял, как сильно тебя люблю, Джисон. мне горестно, что я не могу быть с тобой как мужчина. радостно, что могу быть с тобой как человек. горестно, когда ты расстроен. радостно, когда ты счастлив. все твои чувства я готов разделить на нас двоих. все свои чувства я готов отдать тебе. всего себя готов отдать тебе. прости за ссору, прости, что убегал. за всё, прошу тебя, умоляю, прости. я идиот, я трус, я слабак и зануда. – он замолчал лишь на мгновение, нервно дыша и облизывая губы. — Енбок нечаянно проговорился, что мы ездили в долину. мать с отцом так взбесились, кричали, что я стану таким же ненормальным, как все, кто здесь живёт. и я испугался. испугался, что они узнают, что я уже ненормальный по их меркам, потому что люблю другого парня. испугался, что если узнают, то нам попадёт поровну. – он сжал букет ещё сильнее и затравленно отвёл взгляд. — но после нашей ссоры я понял, что нет ничего страшнее и мучительнее, чем быть вдали друг от друга. пускай бранятся, пусть хоть выгонят из дома, но пока ты рядом со мной, мне всё равно. лучше я буду ночевать в танцевальном зале или на скамейке в парке, чем проведу ещё хотя бы один день без тебя. и он наконец замолчал. Джисон медленно и осторожно дотронулся до его рук и Минхо вздоргнул, вновь заглянув ему в глаза. осторожно отдал букет и выпрямился, словно струна. Хан сохранял молчание, любуясь алыми первоцветами, осторожно поглаживая лепестки. свой венок он выронил из рук почти сразу, как услышал признание. —это несправедливо, хён. – Джисон не смог сдержать глупую улыбку, заметив, как исказилось в гримасе ужаса лицо Минхо. — ты наверняка продумал всю свою речь, а мне не оставил и шанса признаться хотя бы на половину так же красиво, как ты. – послышался облегченный вздох. — ты хоть представляешь, в каком отчаянии я был? я разрывался между этим отчаянием и надеждой, надеялся, что мои чувства хотя бы на малую часть будут признаны тобой. моё сердце заполнено тобой настолько, что мне кажется, словно на нём уже выгравировано твоё имя. – он запнулся. — нет, даже не так. мне кажется, словно ты и есть моё сердце, хён. я люблю только тебя, восхищаюсь лишь одним тобой. я тобой дышу, живу и лишь о тебе мечтаю. – голос его дрожал, словно он плакал, но глаза его блестели вовсе не от слёз. Минхо завороженно слушал его, любуясь, как закатные лучи игриво ласкают его лицо, заползают на макушку, создавая бордовый ореол. — когда-то мы смотрели с тобой ту слезливую дораму, в которой главный герой умер из-за главной героини. ты тогда сказал, что любовь — непозволительная слабость. но я считаю иначе. в любви к тебе кроется моя сила. ради неё я готов меняться, ради неё я согласен на что угодно, я чувствую себя всесильным рядом с тобой. вся моя музыка – о тебе. все ноты и строки пропитаны тобой, моими мыслями о том, как ты прекрасен. тихий скрежет струн – твоё ворчание. резкие ноты пианино – твой звонкий голос и смех. нежная мелодия — твои рассказы обо всём на свете. ты музыка, ты смысл. – Джисон замолчал на секунду, ругая себя за излишнюю откровенность, но тут же осёкся. Минхо раскрыл ему душу и пришла очередь Хана. — ты счастье и сама жизнь. звонкий бой колокола деревенской церкви заявлял о вечерней службе. порыв летнего ветра холодил горящую от стеснения и счастья кожу, трепал юношеские волосы, вытряхивая с рыжей копны опилки и листы. они не решались подойти ближе друг к другу, лишь смотрели в глаза и глупо улыбались. Минхо не выдержал первым: ринулся к Джисону, обхватил его лицо руками и прижался ко лбу. руки его продолжали дрожать, но он так же чувствовал дрожь Хана. и с тех пор жизнь перевернулась для обоих на сто восемьдесят градусов, не давая передышки. как только они вернулись из долины, оба признались во всём родителям с хрупкой надеждой, что те всё же примут своих сыновей. однако, обе семьи отреклись от них и не желали больше видеть. к счастью, для них было место в другой семье, которую они обрели пять лет назад, впервые приехав в долину.

༗

их дом в долине находился рядом с домом Чана. небольшой, двухэтажный, но всё же их. несмотря на некоторые трудности, дела начали идти в гору: Джисон работал в деревенской кузне, хоть и часто признавал самому себе, что с продюссирования получает намного больше и работает здесь лишь для разговоров с Чанбином. Минхо заключил контракт с местной ботанической лабораторией, которая платила кругленькие суммы за каждый удачно выращенный в плодородных землях долины образец. и несмотря на то, что работа его была по сути удалённой и долгой, это не мешало ему целыми днями носиться по долине, занимая себя делами и впитывая, словно губка, местный быт. с переездом в это место Минхо сильно изменился. стал мягче и спокойнее, Джисону он всё больше напоминал какого-то чародея, что завораживал своими рассказами о растениях и чудесах. он знал множество легенд и мифов, связанных со всем на свете, сидел над травами, создавая букеты и чаи и всё чаще погружался в собственные мысли во время вязания. быт долины изменил и самого Джисона. из-за работы в кузне он стал мужественнее и проще. вся возвышенность, что была ему свойственна в юношестве, притупилась и проявлялась лишь во время написания музыки. но что в них не изменилось — бесконечная любовь друг к другу. сидя по вечерам в гостиной, они тихонько переговаривались, обсуждая всё на свете. как прошёл день, что нового сегодня узнал Минхо, какие фильмы и сериалы появились недавно, какое блюдо они хотят приготовить на выходных. долина, раньше неизведанная, пугающая своей незавидной репутацией, оказалась единственным местом, где они смогли стать по настоящему собой. спустя полтора года Енбок, не выдержавший родительского давления, тоже приехал в долину. с тех пор ни один из братьев Ли не слышал ничего о своей семье. впрочем, никто не желал идти на уступки и возобновлять общение.

༗

запах свежесорванного вереска витал по дому, Минхо с нежностью гладил чужие волосы, нежась в постели с мужем. солнечный свет пробивался сквозь шторы и громкое пение птиц слегка раздражало уши. Джисон, закинув руку на живот Минхо, хватался за остатки сна, чтобы как можно дольше чувствовать аккуратные касания мужа. где-то вдалеке слышалось ржание лошадей и мычание коров, которых Чан вёл на пастбище. совсем скоро Минхо, собравшись, отправится к нему, чтобы вместе со старшим насобирать полевых цветов для чая. каждый теплый сезон, начиная с мая, проходил одинаково: Минхо и Чан собирали цветы и травы, затем, ближе к вечеру, вместе загоняли животных в стойла и шли к Енбоку, чтобы разложить собранные сокровища на сушку. днём Минхо возвращался и хлопотал по дому, дожидаясь Джисона. – пора вставать, первоцвет. – Минхо, несмотря на свои же слова, прижимается крепче, обнимая мужа. проходит ещё около получаса, когда они наконец-то поднимаются с кровати. Джисон раскрывает окна, на что муж как всегда недовольно ворчал, ёжась от холода. Хан на это лишь ярко улыбался и подходил ближе, согревая Минхо в объятиях. они сидят на кухне, каждый думая о чем-то своём. Минхо осторожно перебирает срезанные цветы, выбирая, какие сегодня вплетёт в волосы. Джисон тихонько чиркает в блокноте новый текст песни. часы бьют десять утра, но в отличие от остальных в долине, день в этом доме только начался. топот по лестнице отвлекает обоих и они синхронно поворачиваются в сторону прохода. – отец! отче! – мальчик шести лет забегает на кухню, весь растрёпанный и радостно улыбающийся. – доброго утра вам обоим! мужчины ласково улыбаются мальчику в ответ. первым подходит Джисон, крепко обнимая сына и поднимая его на руки, направляясь в сторону Минхо. муж целует ребёнка в щёку. – доброе утро, Сонхва. ты хорошо спал? – мальчишка кивает, протирая глаза. Сонхва появился в их жизни неожиданно. никто не знал, откуда появился этот ребёнок и есть ли у него родители. однажды его нашли на пороге дома Енбока и его жены. в этой долине для него было место везде: каждый из жителей был готов принять его в своём доме, но он, будучи ещё совсем маленьким, сам выбрал стоящих рядом Минхо и Джисона, ухватив их за штанины. именно так семейство Хан-Ли приняли в свою обитель ещё одного жителя. Джисон усаживает сына за стол, но ставит только чай. друзья часто шутили, что на самом деле ребёнок действительно их родной, ведь никто из двух мужчин не завтракал, как и сам Сонхва. днём, ближе к двум, Минхо всегда готовил на двоих, потому что знал: сын захочет есть в то же время, что и он сам. – пойдёшь сегодня к дяде Енбоку, пока мы с отцом работаем. – Минхо уже выбрал цветы и теперь терпеливо сидел, позволяя Джисону вплетать цветы в свои волосы. – днём я тебя заберу. мальчик молча кивает, увлечённо рассматривая волосы Минхо и цветы, которые он выбрал. – отче, а что значат эти цветы? – это маргаритка. она говорит тебе «я счастлив, когда счастлив ты»! – Минхо ласково укладывает цветок за ухо сына, радостно улыбаясь. – ты ведь счастлив, моя альстромерия? – сын лишь морщится на это прозвище, но всё-таки кивает. Сонхва запомнил, что таким образом отче называл его милым. – значит, счастлив и я. Джисон хихикает и слегка дёргает мужа за волосы. – не смущай его, Минхо. – тот лишь цокает в ответ и ярко улыбается, поворачиваясь к мужу лицом, чтобы ущипнуть того за что-то, до чего дотянется рука. Минхо провожает мужа и сына, долго не отпуская руки обоих. он с горестным видом рассказывает, как сильно будет скучать по обоим весь этот день вплоть до вечера, но стоит калитке закрыться, как сам сбегает на овсяное поле. Чан, заметно выросший и в высоту, и в ширину, теперь выглядел совсем уж взросло. впрочем, это было логично, если учесть, что совсем скоро старосте деревни исполнится тридцать. когда Минхо и Джисон переехали в долину, смягчившийся характер Ли ни капли не отразился на их дружбе с Чаном. постоянно переругиваясь друг с другом, они всё же были лучшими друзьями. пастух, первое время не понимающий, к чему постоянно Минхо бегает по полям, собирая цветы, всё равно слушал рассказы о языке цветов, узнавал, какие травы можно использовать в лечении и что лучше добавлять в прикорм для скота. однажды даже собственными руками собрал букет из ирисов и альстромерий. Ли на это лишь фыркнул и начал дразниться, припоминая слова Чана о том, что это бесполезная трата времени. однако через пару месяцев Чан обнаружил, что букет его аккуратно засушен и красуется на полке с фотографиями и подарками, блистая очаровательной рамкой с позолотой. поприветствовав друг друга и разобравшись с делами на поле, они отправились в лес, чтобы собрать парочку растений. – сейчас выращиваю в своей теплице кокцинию. – рассказывал Минхо, попутно срезая со всей осторожностью бутон вербейника. теплицу, которой так сильно гордился мужчина, построил Джисон. Чан помнит, как друг рыдал от счастья несколько дней, а потом пропал на пару недель, обустраивая её с потолка до пола. – когда она разрастётся, то будет похожа на плющ. – Чан кивнул. плющ рос в доме Хан-Ли и как-то ботаник поделился с ним, что растение это означает семейное счастье. впрочем, как казалось самому мужчине, там оно било ключем и без всякого плюща. – хочу попробовать его. по идее, когда плоды только начнут созревать и будут ещё зелёными, их можно замариновать и они будут похожи на огурцы, а когда они красные, то их можно есть как десерт. как по мне, звучит прикольно. Чан угукнул, но промолчал, потому что в голове крутились лишь воспоминания, как каждая попытка Минхо вырастить хоть что-то плодоносное, кончалась неудачей. – в субботу всё в силе? – уточнил Минхо, когда они уже направлялись обратно на пастбище. каждую субботу друзья собирались вместе, проводя досуг так, как заблагорассудится. – Хенджин как всегда под вопросом, остальные точно придут. – Хенджин переехал в долину на пару лет позже и сразу обосновался в заброшенном ателье, вдохнув в него жизнь. ценой стало то, что парень пропадал там иногда месяцами и Минхо угрозами вытаскивал его оттуда каждую субботу. однажды пригрозил поджогом и когда Хёнджин не явился на их общее собрание в субботу, в воскресенье бедолаге портному пришлось защищать свое ателье с боем. – никаких вопросов не будет. он придёт. – Минхо хмыкнул. его юношеская дерзость проявлялась наиболее открыто в компании с друзьями. Сонхва называл его «отче» и, как объяснял сам, для него это слово было чем-то мистическим и загадочным, словно сам Минхо. остальные же, однако, шутили, что лишь в глазах сына Хан-Ли Минхо загадочен и спокоен.

༗

суббота пролетела незаметно. утром оба мужчины были нагружены работой, вечером принимали гостей. Енбок забрал племянника с собой на ночь, как делал каждые выходные. жена Ли обожала мальчика и с радостью проводила с ним время, а Джисон и Минхо могли уделить целый вечер только им двоим. винил начинает тихо поскрипывать и первые ноты арфы, валторны и флейт нежно рассекают тишину их дома. Минхо карикатурно кланяется, протягивая мужу руку. Джисон с мягкой улыбкой вкладывает свою и обхватывает второй плечо мужа, крепко держась и позволяя Минхо вести этот танец. первый квадрат отточенными движениями попадает в ритм композиции и они продолжают кружиться. за спиной обоих – оконченное хореографическое образование. лёгкость в движениях и никогда не уходящее радостное волнение от этого вальса заставляет обоих глупо хихикать, смотря друг другу в глаза. они никогда не спотыкаются и не путают движений. да и как можно запутаться в танце, который пара исполняла на собственной свадьбе? скрипки и виолончели становятся громче, квадраты проходятся быстрее, они сжимают руки друг друга сильнее, оглаживая родные ладони большими пальцами. и Минхо в миллионный раз за двадцать лет хватается за мысль, что его Джисон прекраснее всех цветов на свете. всех рассветов и закатов, всех дождей, льющихся во время светящего солнца. Джисон – первые расцветающие деревья, Джисон – запах весенней свежести и пряной выпечки, Джисон – это что-то настолько родное и любимое, что жизнь без него немыслима. но улыбка на лице мужа меркнет, он бледнеет и начинает замедляться, спотыкаясь о собственные ноги. звучат ударные, навевая тревогу. Минхо немедленно останавливается, обеспокоенно осматривая Хана. на пол падают первые капли крови и Джисон, отпуская руку мужа, хватается за нос, утирая её. мужчина поднимает ошарашенный взгляд на Ли, словно ища объяснения, но тот смотрит точно так же в ответ. они ничего не говорят друг другу, но синхронно направляются к дивану, стоящему в углу гостиной. Минхо усаживает Джисона и, схватив из аптечки бинт, уходит в ванну, смачивая его холодной водой. когда он возвращается, кровь из носа продолжает идти, но уже не так активно. – я заляпал диван. – Джисон пытается отшутиться, но выходит как-то неловко из-за дрожащего от шока голоса. – я всё вытру. неужели у тебя началось головокружение? – Минхо ласково оттирает лицо мужа от крови и отдаёт смоченный бинт ему в руки, чтобы он приложил его к носу. – просто ты настолько красивый, что у меня поднялось давление. – Ли смиряет мужа тяжёлым взглядом. – просто весь день на солнце пробыл, да и у Чанбина в кузнице ужасно душно. наверное, правда давление долбануло. – значит, столько лет до этого тебя это не беспокоило, а теперь резко долбануло давление? – Минхо хмурится ещё сильнее, руки его тревожно дрожат, пока он гладит лицо Джисона. – возраст? – Джисон очаровательно улыбается, пожимая плечами и сердце хёна смягчается. он присаживается рядом и грустно вздыхает. – сердце моё, ты излишне беспокоишься. это всего лишь расширение сосудов из-за перегрузки организма, а ты уже будто меня хоронишь. – не неси чепухи! – Минхо шлёпает Джисона по коленке. Хан на это лишь смеётся и целует мужчину в шёку, укладываясь на его плече. они включили ноутбук, начиная просмотр очередного сериала.

༗

Сонхва осторожно дергает Минхо за руку и протягивает ему рисунок.— отче, я нарисовал букет, который хочу собрать для отца. – мальчик ярко улыбается, показывая яркую картинку. в середине букета Сонхва нарисовал каллы, а по бокам хризантемы. — и что же значат эти цветы? – Минхо ласково улыбается и гладит сына по волосам. — каллы на японском языке цветов — уважение к предкам, а хризантемы благодарность близкому человеку. – Минхо кивает. — а ещё они тоже означают уважение! — какой же ты молодец, Сонхва! я тобой очень горжусь. пойдём, сходим в теплицу и составим букет, отец как раз скоро вернётся из города. – он берёт рисунок с собой, направляясь к выходу из дома. теплица пестрила разнообразием растений. яркие цветы были выставлены в ряд, возле каждой посадки стояла табличка с названием. сверху свисали лозы растений. солнечный свет отражался от листьев, окрашивая всё вокруг в яркие цвета. Сонхва осторожно проходит между рядов, направляясь в сторону декоративных растений, попутно здороваясь почти с каждым горшком: эту привычку он перенял у Минхо, который искренне считал, что если разговаривать с цветами, они будут расти намного лучше. они осторожно срезают стебли цветов и составляют букет, с точностью повторяющий изображенный на рисунке. как только перед домом слышится скрип калитки, Сонхва покрепче хватает букет и быстрым шагом направляется к отцу, счастливо улыбаясь. — отец! привет! – мальчик подбегает к Джисону, пряча цветы за спиной. Хан хитро улыбается, сразу же раскрывая сюрприз сына. однако виду не подаёт, лишь пересекается взглядом с Минхо и подмигивает ему. вид же его, однако, вызывает беспокойство. под глазами залегли темные круги. — привет, милый мой. как прошёл твой день? – он присаживается на корточки перед сыном, внимательно его слушая. — сегодня мы с отче собрали для тебя букет! – Сонхва, кажется, ни капли не огорчен, что его раскрыли раньше, чем он того желал. — здесь каллы и хризантемы, они выражают любовь и уважение. – уши мальчика слегка краснеют. он напоминает Джисону того девятнадцатилетнего Минхо, тревожно протягивающего букет на холмах в лучах закатного солнца. улыбка мужчины становится шире и Хан с радостью берёт букет, ероша волосы мальчика. — какой прекрасный букет! спасибо тебе огромное, хороший мой. Сонхва счастливо улыбается и поворачивается в сторону Минхо. — отче! отцу понравился мой букет! – Ли подходит ближе и ласково обнимает сына. — а разве могло быть иначе? наш Сонхва такой молодец, что у него просто не мог получиться плохой букет. они втроем заходят в дом, мальчик убегает к себе в комнату, оповещая, что собирается засесть за книгами. мужчины уходят в гостиную, где Минхо усаживается в мягкое кресло, прикрывая глаза. Джисон медленно, словно нехотя, снимает верхнюю одежду. от улыбки на его лице не осталось и следа, он воровато озирается на мужа. когда Ли подманивает Хана к себе, тот нервно заламывает руки, но всё же подходит. Минхо прижимается к стоящему рядом мужу, упираясь головой ему в живот. Джисон осторожно перебирает его длинные волосы, расплетая косу с вплетёнными в неё цветами. кажется, это слегка его успокаивает. — сердце моё, я должен тебе кое-что рассказать. – Минхо, расслабленный ласковыми прикосновениями лишь тихо угукает, готовясь слушать. — я ездил в город. – Ли кивает. об этом муж рассказал ему ещё утром. — не в соседний. я ездил в наш родной город. – после этих слов Минхо напрягается, слегка хмурясь. — прошёл обследование у врача. – Хан замолкает на пару мгновений. прикосновения к волосам становятся резкими, пальцы путаются в локонах. — у меня подозрение на лейкемию. – мужчина резко поднимает голову, заглядывая Джисону в глаза. и понимает, что выглядит сейчас наверняка точно так же: нервно и печально. однако Хан вымученно улыбается, продолжая. — но это только подозрение! сам знаешь, что чаще всего такие страшные диагнозы не подтверждаются. Минхо, однако, совершенно не успокаивается. сердце оглушает его громкими ударами, со лба скатывается капля холодного пота. Джисон осторожно садится на колени мужа и ласково берёт его лицо в свои руки, прижимая ко лбу. — всё будет в порядке, Минхо. мы будем в порядке. верь мне, хорошо? – у старшего хватает сил лишь слабо кивнуть и прикрыть глаза. тревога заполняет всё его тело, мелкая дрожь бьёт по рукам и ногам.

༗

август выдался на удивление засушливым и жители долины маялись от жары. Минхо, прикрыв голову длинной шляпой, сидел рядом с Чаном, соединяя нитями растения в пучки. оставалось совсем немного времени, чтобы успеть сделать запасы из трав и цветов до следующего мая. Ли поправляет косу, в которую была вплетена фиолетовая вербена. на его темных волосах проступали полностью седые локоны. за последние два месяца тревог и ужаса он сильно похудел. результаты пришли неутешительные спустя неделю после поездки Джисона в город. с тех пор жизнь превратилась в огромный комок нервов и ожидания чего-то неизбежного. от глаз друзей это скрыться не могло, однако все продолжали верить в лучшее и семейство Хан-Ли не позволяли себе пасть духом, продолжая лишь держать всё в секрете от сына. — хён! – вдали от поля послышался голос Хёнджина. вообще, в долине все формальности опускались и все говорили друг с другом фривольно. и лишь Хёнджин, поселившийся здесь относительно недавно, никак не мог к этому привыкнуть. когда он тараторил или нервничал, вежливые обращения проскальзывали в его речи. такая дурная привычка осталась и у Енбока что часто получал склакой по спине от жены стоило ему назвать её нуной. Минхо нахмурил брови, отложил пучки трав в сторону и направился к Хёнджину. сердце его тревожно забилось, тошнота подступила к горлу. утром Джисон уходил как раз к Хвану в гости, не желая больше сидеть дома. он возмущался, что из-за лечения Минхо запер его дома, словно он стал инвалидом и с боем вырвался из дома. — хён! Джисон! он! – Хёнджин пытался безуспешно отдышаться, но ничего не получалось, потому что он продолжал бежать и кричать. — ему стало плохо, он упал в обморок и никак не приходит в себя! пожалуйста, пойдём! Минхо не нужно было об этом просить, он сразу же сорвался на бег в сторону дома Хёнджина. биение сердца стало ещё громче, мужчина чувствовал, что совсем скоро его вырвет. Ли забегает в дом, где Джисон уже тихонько сидел в кресле, держась за голову. — Джисон! – мужчина подходит ближе и падает перед ним на колени, заглядывая мужу в глаза. — первоцвет, ты как? Хан в ответ не проронил и слова, напряженно смотря в пустоту. Минхо не торопил его с ответом, лишь осторожно гладил его колени, пытаясь не разрыдаться. мужчина нервно кусал губы, его била мелкая дрожь. — Минхо. – спустя полчаса тишина Джисон наконец-то начинает говорить. но голос его, тихий и напряженный, не предвещал ничего хорошего. — мне жаль. я знал, что так будет, но не хотел говорить. – осторожные прикосновения Ли прекращаются, он ошарашенно смотрит на мужа. — я знал, что лечение вряд ли поможет. и теперь уже в нём нет смысла. — что ты такое говоришь? – голос Минхо дрожит вместе с его руками, глаза застилает мутной пеленой. — почему ты так решил? давай поедем в Сеул, попробуем ещё раз. у нас есть возможность, я поеду вместе с тобой, мы.. — Минхо! – Джисон ловит взгляд мужа, хватаясь за его руки. — сердце моё, послушай. — он целует руки Ли, растирает замерзшие от страха руки, — в Сеуле видели мои результаты, там сказали всё то же самое. пожалуйста, прекрати нервничать. — значит мы обратимся к другим врачам! поедем заграницу, попробуем там! как я могу быть спокоен, Джисон? ты умираешь у меня на глазах! – Ли давит позорные всхлипы злостью. — пожалуйста, давай попробуем. и Джисон нехотя соглашается. однако ни в Сеуле, ни за границей, не нашлось никого, кто мог бы помочь. болезни уже больше трёх месяцев, что уж тут поделать? отчаяние Минхо достигает предела, он лишается сна и покоя. седины на его волосах становится больше.

༗

к концу октября Минхо поседел полностью. его длинные волосы, сплетённые в косу, всё чаще украшались фиолетовой вербеной, амарант в разросся, занимая большую часть теплицы. Джисон продолжал работать над музыкой, но больше не ходил к Чанбину в кузню. Сонхва знал лишь, что отец сильно заболел, но был уверен, что скоро поправится. вечером субботы, под тихий треск камина, они сидели вдвоем. Минхо, стараясь не смотреть на мужа, внимательно завязывал петли на будущем свитере для сына. тишина, напряженная и тоскливая, душила обоих. Джисон лежал на коленях Ли, тихонько мыча себе под нос мелодию цветочного вальса. они больше не танцевали, не ходили в холмистый лес и не любовались закатами, окропляющими озеро бордовыми лучами. — я собираюсь уходить. – голос Джисона, хриплый и уставший, режет слух. Минхо откладывает вязание и внимательно смотрит на Хана. — поживу у Чана или в городе. хватит с меня. не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. — в последнее время ты всё чаще говоришь бред, Хан Джисон. – Ли сам звучал невероятно уныло. звонкий голос его стал тише и печальнее, морщины, не свойственные мужчине двадцати шести лет, появились на лице отчетливо. — мы вместе до конца. — это уже конец, сердце моё. скоро меня не станет и ты тоже это знаешь. – Джисон не смотрит на Минхо. он стыдливо прячет руки в рукавах свитера. они больше ничего не говорят друг другу, лишь прижимаются сильнее и закрывают глаза. Джисон продолжает напевать вальс цветов, успокаивающе гладя мужа по седым волосам. утром воскресенья мужчины в тишине собирают вещи Джисона, стараясь успеть до возвращения сына. — позволь мне уйти с тобой. – Минхо не выдерживает первым. первая слеза скатывается по его щеке. — я не смогу быть здесь один, Джисон. это наш дом, наша долины. без тебя во всём этом нет смысла. — ты не один. — Джисон подходит ближе, ласково вытирая слёзы мужа. — здесь, помимо нас двоих, живёт наш сын. мне жаль, что я больше не смогу быть вместе с вами. — Минхо прижимается своим лбом ко лбу мужа, трепетно целуя его руки. — что я без тебя? — он задыхается в рыданиях, его собственные слёзы сплетаются со слезами Джисона. — без меня ты Хан-Ли Минхо. даже после моей смерти ты будешь моим любимым мужем. без меня ты любящий отец, отличный друг и самый лучший в мире человек. ты — музыка, любовь и счастье. ты тот тёплый июльский вечер, когда мы признались друг другу. тебе нужно держаться, сердце моё. ради себя и ради нашего сына. они вместе выходят из дома, не отпуская рук. навстречу им, убегая от Енбока, идёт Сонхва. — отец! отче! вы куда? – он обнимает Джисона и Минхо, обхватывая по ноге каждого руками. взрослые переглядываются друг с другом, не в силах заговорить первыми. Енбок печально смотрит на семейство, но тоже ничего не говорит. — Сонхва, отцу нужно надолго уехать по делам. – но их сын не был глупым. он знал, что Джисон болеет. видел, как седина и старость внезапно появились у молодого Минхо. и от того знал, что отец вряд ли вернётся. он поднимает голову, заглядывая Джисону в глаза. — постой! а можно я с тобой? — нет, хороший мой, нельзя. тебе нужно приглядывать за папой, пока меня не будет. – сердце отцов сжимается. Минхо растерянно смотрит на свою семью, не в силах что-либо сказать. — если и ты уйдёшь, то кто же будет его защищать? он ведь у нас такой хрупкий: то порежется, то заплутает до позднего вечера на поле, собирая цветы. Сонхва молчит ещё очень долго, не отпуская отца. мальчик с сомнением смотрит на Минхо и тот выдавливает из себя улыбку. — альстромерия, неужели ты оставишь меня совсем одного в этом доме? как же я тут справлюсь без вас двоих? – и мальчик сдаётся. покрепче обнимает отца и подходит ближе к Минхо. — я вас очень люблю, Сонхва. не забывай об этом. – он целует сына и мужа на прощание. Минхо, скрепя сердце, продолжает улыбаться. а спустя неделю Бан Чан приносит букет цветов из кипариса, бархатцев и ромашковой астры. и с тех пор Минхо ненавидит эти цветы.

༗

шелест осенних деревьев пробирается в оранжерею, залитую солнечным светом. несмотря на смешки Чана о безуспешных попытках выращивать что-то плодоносное, кокциния вот уже седьмой год исправно давала плоды. Минхо осторожно срывает покрасневшие ягоды, размышляя, что приготовить сегодня на ужин. к быту, где рассчитывать нужно всё только на двоих, мужчина привыкал долго. ему было тяжело засыпать одному в огромной постели, он отказывался подниматься с кровати и волосы его, теперь уже отросшие почти до коленей, всегда украшала скабиоза. — отче, я вернулся. – звонкий юношеский голос отвлекает Минхо от размышлений и он поворачивается в сторону входа. парень семнадцати лет, до боли похожий до Джисона в каждой мелочи, радостно ему улыбался. чем старше становился Сонхва, тем сильнее все видели в нем погибшего Хан Джисона. такие же широкие темные глаза, такой же всепоглощающий интерес, плескающийся в них, когда он что-то слушал, такая же улыбка в форме сердца. Сонхва узнал о том, что на самом деле отец умер, когда ему исполнилось тринадцать. всё это время он, несмотря на то, что быстро взрослел и был далеко не глупым, твёрдо верит, что совсем скоро Джисон вернётся. сердце Минхо разрывалось с каждым годом всё сильнее и наконец он не выдержал. — как прошёл твой день? – мужчина подходит ближе к сыну, трепя его по волосам. тот отмахивает и забавно кривится. — я помогал Чанбину в кузне, потом забежал к Хёнджину и мы вместе разобрали коробы с новой тканью. представляешь, у него есть такая интересная ткань, которая при попадании на свет, начинает блестеть! очаровательно. они вместе направляются в сторону дома, пока Минхо слушает рассказ сына о прошедшем дне. — ты ходил уже к отцу? – внезапно спрашивает Сонхва, усаживаясь за стол. — планировал сходить, когда закончу с ужином. – оповещает его мужчина, промывая овощи. — я схожу с тобой! – кивает сам себе юноша, подходя ближе. он протирает вымытые овощи и начинает их нарезать. разговор вновь переходит в какие-то бытовые обсуждения. могила Хан Джисона была самой яркой. она пестрила циниями, синими фиалками и пеларгониями. на похороны Минхо не приходил: Джисон просил этого не делать. и оттого в голове мужчины не сразу улеглось, что человека, что был рядом с ним всю жизнь, больше нет. он не верил в его уход и ждал возращения точно так же, как и маленький Сонхва. но впервые придя на могилу мужа, Минхо не смог оторвать себя от земли. под ноябрьским дождём он лежал, обнимая сырую землю, заходился в рыданиях и молил его вернуться домой. в тот момент казалось, что если умолять достаточно, всё вернётся к тому, как было. седые волосы его прилипали к коже, белая рубаха испачкалась в грязи. Чан, пришедший навестить могилу, с трудом оторвал Минхо от надгробия. — Минхо, так нельзя! ты заболеешь, тебе нужно подняться. — оставь меня! я лягу вместе с ним, позволь мне здесь остаться, Чан. – Ли продолжал тянуться к могиле, каждое его слово тонуло в рыданиях. сердце друга ужасно болело от беспомощности и горя. — если он не вернётся, я тоже скоро умру. я умру без него, Чан. – Минхо пытался утереть безостановочные слёзы, сильнее пачкаясь в грязи. — почему его отобрали у меня? почему он не может вернуться домой? Сонхва так его ждёт. я его жду! истерика прекратилась лишь спустя два часа, когда сил на рыдания не осталось. Минхо смотрел на могилу остекленевшим взглядом, бормоча себе под нос, что Джисон обязательно вернётся и всё будет хорошо. Чан, с трудом принявший, что сейчас другу ничем не помочь, лишь тихо соглашался. однако, ни через год, ни через пять лет, ни даже через десять Джисон не вернулся. друзья переживали, что не ровен час и Минхо сляжет с ханахаки, однако тот лишь отмахивался: даже если мужа больше нет, его любовь будет с Хан-Ли всегда, до самого конца. потому что их любовь витала везде: в порывах ветра, в закатах и рассветах, в вальсе цветов и летних букетах. Сонхва был воплощением этой любви, взращённый на ней и никогда о ней не позабывший. потому что их любовь не погибнет, даже когда Минхо уйдёт. потому что их любовь будет с ними, каждый раз, когда они будут встречаться в следующей жизни.