Лестница Иакова

Свесив угловатые очертания ног с крыши небоскрёба, он растягивает пасть в подобии людской улыбки. Когда-то давно он научился этой эмоции именно у них. Давно такого не было. Последний раз я помню нечто подобное в... Кубе. В ту зиму там было удивительно холодно, и человек, которому досталась вещица, сперва хотел растопить ею камин. Кажется, его звали Кастро. Помолчав, он добавляет: Он использовал Тетрадь на полную. Меня всегда забавляло, как он перестраивает под себя её способности, чтобы избежать сотни угроз околосмертного опыта. Соплеменник по роду глядит ему в подобие человеческого лица, приподняв бровь. И избавляться от оппозиции. И избавляться от оппозиции,— с ней соглашаются. Низкий смешок. Твоя Тетрадь постоянно достаётся гордецам с комплексом Бога. Повод задуматься. Он не смотрит на Рэм, когда бросает в воздух небрежно оброненные слова. Им это не нужно. Тебя он раздражает. Его мотивы любопытны. Но бессмысленны. Еще один спесивый человек с непомерной гордыней. В голосе собрата явственно слышится неприязнь. Он предполагает, из-за второго обладателя безделушки: может быть, она действительно привязана к девчонке; а может быть, ей тоже стало скучно. Бытие Богом Смерти сильно угнетает. В каком-то странном трансе он устремляет пронзительно-яркий - полыхающий - взгляд вдаль. На клейкий слой толпы, сотни и тысячи огней живущего города. Он мне нравится. Почему? Он... Другой, — неопределенный ответ. Хруст яблока практически заглушает рёв моторов далеко-далеко под крышами мегаполиса. Спустя секунду матовая поверхность плода покрывается первыми каплями дождя. Наполовину надкусанное, оно выскальзывает из нечеловечески длинных фаланг вниз; в толпу людей.

***

—Просто представь, как было бы здорово иметь волшебную вещицу! Которая исполняет желания... Или делает за тебя домашнее задание по математике... Как джинн, например... Болтая тоненькими своими лапками на краю дивана, Саю жуёт губами. Тут же, надумав, пихает его локтем в бок: —Я бы хотела вечную жизнь для всех своих домашних зверюшек! Правда, здорово? А ты, Лайт? Чего бы ты попросил у джинна? Сестрёнка хохочет, щерит свои проредевшие зубки ему в лицо. Он смеётся и обнимает ее в ответ. —Я бы пожелал, чтобы в мире исчезло всё зло. Если бы в нём была вещь, способная избавлять общество от нежелательных элементов путём лишь записанных на неё имен... Как... Как на листке бумаги, — едва заметная улыбка, — Можно было бы выкорчевать всю заразу с корнем. Все самое мерзкое и поганое, что несёт на Землю только боль и страдания. Старшая родственница хмурится. —Мне не нравится твое увлечение подобной жестокостью, Лайт. Иронично приподнятая бровь. —Это глупо, мама. Не волнуйся: твоего имени там никогда не будет. Спокойный, чуть прищуренный взгляд. —...магии ведь всё равно не существует. Он до сих пор считает это хорошей своей шуткой - одной из лучших, возможно. Вполне вероятно, его иронию тогда и не поняли... Как, впрочем, всегда. Они никогда не понимали и половины из того, что он им говорил. Спустя десяток лет он так и не смог осознать: в нём проблема или всё же в них. Это никогда не мешало ему думать, что у него неплохое чувство юмора. Еще ироничнее эта и без того забавная шутка стала сейчас. И станет еще ироничней - когда он завершит наконец то, зачем сама судьба даровала ему такой шанс. Столбцы и строчки складывались единым трафаретом, абзац за абзацем возникали в сознании подобно Google-таблицам. Ему нет необходимости записывать это на бумагу перед занесением в Тетрадь. У него всегда была хорошая память. Ямамото Масако - 03.07. Асфиксия во сне. Миками Тэру - 06.07. Инфаркт миокарда. Ягами Соичиро - 14.07. Экспираторный коллапс трахеи (катализатор: кусок еды). Амане Миса - первая декада августа. Падение с лестницы (автомобильная авария?) Отредактировано: [pull request]. Отредактировано: отложить на неопределенный срок. Осорэда Киичиро - 15.08. Оторванный тромб. Рьюзаки ??? - ???. ??? (???) Лоб прорезает хмурая полоса. Резко. Язык облизывает перманентную сухость губ. Он не любит, когда пазл не сходится воедино, не любит, когда один только кусочек отделяет картинку от целостного образа. Пазл всегда должен быть целостным. Слишком много знаков вопроса. Слишком много для одного-единственного человека. Ему это не нравится. В человеке не должно быть столько вопросов, мелькает раздражённая мысль. Это неправильно. Люди всегда были подобно открытым методичкам прямиком из старшей школы, которые преподаватели выдавали им в начале каждого учебного семестра. Он брал их лишь затем, чтобы не выделяться из толпы. Достаточно пробежаться раз по парочке из этих методичек: бегло, по диагонали - сквозь пальцы, не утруждая себя особо вниманием к деталям - чтобы понять большинство из них. Но он... Он - другое дело. Он никогда не был на них похож. Вскинув с любопытством голову, он обращается к сидящему в его кресле человеку; тихий и лишь слегка заинтересованный: —Ты любишь меня, Рьюзаки? Равнодушный взгляд. —Любовь - абстрактное понятие. Оно отражает эмоциональный фон того, на кого направлена часть нейронно-двигательных импульсов. Всего лишь психостимулирующий пучок реакций, вызванный желанием обладать и быть обладаемым. Вот как... Психостимулирующий пучок реакций, ухмыляется он про себя. Ну конечно. Какого еще ответа он ожидал от человека, с ногами забиравшегося на стул даже в кабинете премьер-министра Японии. Рьюзаки поднимает глаза. —Не имеет значения, что я испытываю к тебе. Важно другое... Ему в лицо вглядываются, так пристально и внимательно, будто стремясь выжечь взглядом душу до самого её основания. —Что ты ко мне чувствуешь? Глубокий, бездонный океан в зрачках напротив. Завораживающая поверхность морского дна. Навевает воспоминания о прибрежном порте, в который они с родителями ездили, когда он был еще совсем ребёнком. —Как я могу что-то к тебе чувствовать? — он отвечает вопросом на вопрос; лёгкое, ненавязчивое движение, — Я даже имени твоего не знаю. Едва договорив, он вглядывается украдкой в отражение на мраморной плитке пола. Ими всегда так просто манипулировать. Достаточно лишь знать базовый набор эмоциональных реакций, можно даже в зеркальной поверхности - разницы нет никакой. Только не с ним. Человек напротив отворачивается от него, стоит последним словам зависнуть в воздухе; так быстро, будто от клыков гремучей змеи, но он успевает уловить еле заметный взгляд в его сторону. Он не доверяет ему. Скорее даже - не верит. Справедливо. Проницательность - хорошее качество; по крайней мере, для лучшего из детективов. Глядя на спокойно-нейтральное выражение в зрачках своего друга, он думает, что тот пойдёт на все, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Он в этом уверен, он видит это по глазам и тени решимости на запавше-бледном лице. Может быть, он его презирает. Даже ненавидит. Этот человек отдал бы половину собственной жизни, лишь бы увидеть его по ту сторону тюремной камеры. Или - под слоем сырой земли, в окружении пустоты и деревянных досок метр на четыре. Но им его не убить; еле заметная усмешка. Не в этой жизни. Он не боялся смерти, ибо бояться неизбежного так же глупо, как стремиться изо всех своих жалких сил его избежать. Человеческая жизнь не являет собой на самом деле ни дар, ни проклятие - это он понял ещё очень-очень рано; примерно тогда же, когда впервые увидел тело умирающего от инсульта родственника. Какого-то из, он не помнит точно. Когда-то цветущее и полное силы, оно вдруг разом стало таким бесполезным и обвисшим, будто жвачное животное с воловьими глазами - он хмыкает, вызывая в памяти давний образ. Стремление оборвать жизнь было глупостью едва ли не большей, чем попытка это ничтожное нечто лелеять. Пустота - то, чего точно никогда не стоит страшиться. Пустота пронизывает все аспекты их существования, она привычна и роднит людей по всему миру сильнее, чем тем хотелось бы признать. Губы кривит крохотная ухмылка, едва на ум приходит связанный по рукам и ногам людской рой: совсем как человек в его комнате на данный момент. Пускай цепь, сковывающая их воедино, разорвана уже давным-давно, отголоски металла на запястьях горят адским огнём даже сейчас. Странно умиротворённый, он прикрывает веки. Да, он не боится смерти... Но умирать вовсе не собирается. Не тогда, когда перед ним, распахнутый и закрытый на сто замков одновременно, предстал лучший из всех возможных подарков. Из тех, которыми насладиться получается лишь сорвав обёртку из цельнометаллических кусков вольфрама. Ему нужно то, чем никогда в жизни не стал бы обладать никто другой. Во всём мире было всего несколько таких вещей. Тот, кто называл себя именем "Рьюзаки", под эту категорию вполне подходит: хотя бы тем, что не даёт себя прочитать никому из ныне живущих. Величайшая загадка современности, которую пока не сумел разгадать никто. Не то чтобы он был поклонником головоломок; нет. Просто, мелькает меланхоличная мысль, ему всегда нравилось разминать мозг. С некоторыми людьми это было делать гораздо интереснее. Моргнув, он вновь пристально смотрит на другой конец комнаты. Человек по имени Рьюзаки сидит в его кресле, прижав к груди колени. Безмятежный и сонный - почти иллюстрация с росписи "Сотворения Адама", если бы не детская поза, с которой тот свернулся в неудобной ямке меж двух подлокотников. В цифровых копиях памяти вдруг мелькает полотно с очевидно религиозным подтекстом - навеянное, вероятнее всего, этим зрелищем. Заинтересованный, он выводит его на первый план, щёлкая по крестикам вкладок с другой, более бесполезной информацией. "Исцеление слепорождённого", он читает всплывающее окошко с пояснением у себя в голове; одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год, холст, масло. Популярная байка многих библейских мотивов: святой, возвышающийся над всем миром, спасает калеку от участи всю жизнь провести во тьме собственных заблуждений. Любимая вещь у церковных художников - вера в божественное избавление. Уголок губ дергается в улыбке. Ах. Если бы только можно было показать истинный свет милосердия, объяснив всем, как на самом деле необходимо избавляться от увечных. Неполноценных, что привносят в мир столько зла и грязи. Всего лишь нужен был кто-то, кто смог бы взять на себя эту работу. Кто-то должен быть Святым - наплевав на одиночество и взятые на душу грехи; кроме того, первое его никогда и не мучало... В привычном понимании этого слова. Приподняв молчаливо голову, он сужает глаза, вспоминая особенности взаимодействия с теми, кто называл себя его любимыми. Любовь и привязанность. У него никогда не было недостатка в партнёрах; в сексе, соответственно, тоже, хоть он и не считал это основополагающей частью человеческого существования. Всего лишь одно из средств достижения цели - цели удовлетворения похоти или банальной выгоды, он полагает. Только и всего. Щелчок автоматической ручки - он и забыл, что держит её в пальцах. Любопытно брошенный искоса взгляд. Рьюзаки сидит там же, взъерошенный, отрешённый, и в глазах у него мерцающей рябью застыл отблеск настольной лампы. Мерные раскачивания взад-вперед, характерные для синдрома Аспергера, раздражали сейчас лишь слегка. Занимался ли он любовью хоть с кем-нибудь?.. Он не знает. Но хочет узнать: ему всегда казалось забавным подобное наименование полового акта, ибо от любви там не было ни грамма. Ни от влажного - с придыханием - вздоха, ни от брошенного в порыве страсти комплимента; всего лишь суррогат глубочайшей эмоции, посыпка в виде сиюминутной похоти и вожделения. Его это вполне устраивало. Легко поднявшись с места, он подходит к человеку на кресле. Тот, кажется, вовсе не застигнут врасплох: разве что раскачиваться перестаёт. Не сопротивляется, когда он встаёт сверху и нагибается, вынимая из ломких пальцев кружку с чем-то невероятно сладким - и наверняка диабетным. Он удивлён, что с такой привычкой к потреблению огромного количества глюкозы лучший из их детективов всё ещё не лежит под капельницей. Пальцы перебирают меж гладкой поверхностью ногтя воротник водолазки. Ужасный стиль в одежде, но это и не главное. Губы человека - холодные. Пальцы, как ни странно, тоже. Ледяные даже, хотя по всем известным ему законам, в сосудах у органики не должно быть такого холода. Он прикасается к нему как-то по-особенному нежно; лелея и оберегая то, что он считает красивым. Человеческая жизнь не имеет абсолютно никакой ценности, это правда - но у некоторых стоимость тел всё же выше, чем у остальных. Обнимая его, прижимаясь всем своим тёплым телом к чужому, он думает, что готов внести некоторые правки в свою визуализированную философию. Для него - точно. Для него и только для него. Сказать что-то (обдумать такое своё невольное богохульство) он не успевает. Рьюзаки вдруг опускается перед ним на колени, и первая мысль - совершенно крамольная и неподходящая такому человеку, как детектив - неожиданно сменяется другим осознанием. Он хмурится. —Ты хочешь сделать мне массаж?.. Голос, впервые на его памяти, звучит с легким недоумением. В некой растерянности он смотрит, как Рьюзаки прикасается к его стопам. Приоткрывает рот, трепетно вбирает им сразу несколько фаланг, кончиком языка оставляя мокрые дорожки между сочленениями пальцев. Поразительно, насколько это может быть приятно, мелькает с изумлением мысль. На него поднимают непроницаемый взгляд: —"Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам", — ему не дают вставить ни слова, — Евангелие от Иоанна, глава тринадцатая, стих семнадцатый. —Ритуал смирения. Он заканчивает за другого. Не спрашивая - утверждая. Кожу вокруг пальцев ног обдает прохлада, и он вздрагивает, ошеломлённый. В непонятном совершенно возбуждении и... Страхе? Что за бред. Он никогда не боялся. Тем более сейчас. Сейчас это не имеет никакого значения. Он входит в его тело медленно. Девственно-нежное и неиспорченное, оно дрожит и гнёт под ним ломанные прутья конечностей, отчего он слегка сбавляет темп в опасении переломить пополам тонкий хребет. Ещё чуть-чуть. Совсем капельку. Каждой клеткой тела ощущая, как стелются пред ним дорожки из крови и семени - чувствуя себя Христом, впервые ступающим на Землю обетованную. Во время прошёптанных в самое сердце признаний к его ушной раковине склоняются; низко-низко, так, чтобы не услышал и сильнейший Шинигами с нечеловечески острым слухом. Только он. —Эл Лоулайт. Меня зовут... Эл Лоулайт. Он на секунду останавливается. И смотрит дико-дико в бездонные глаза напротив. Момент оргазма совпадает с именем, произнесенным вслух с таким придыханием, что нечто куда более интимное воспринималось бы как насмешка над истинным влечением. Он и не сомневается, что признание было осознанно; иначе было бы неинтересно. Прерывистый стон. Его подбородок цепко стискивают в длинных пальцах. Заставляют повернуть голову и взглянуть на себя - жгучим чувством, природу которого он затрудняется определить, вытравливая всё человечье. —Назови меня. Назови меня по имени. По моему настоящему имени. Я хочу услышать это от тебя. Он подчиняется. —Ты восхитителен, Эл, — тонкая улыбка. Бесцветная и крошечная, но даже её достаточно, чтобы заставить человека с нескладно-ломким телосложением втянуть его в глубокий поцелуй. Манэки Кандзо - 15.11. Взрыв газовой плиты. Ягами Сатико - 25.11. Сбой настроек безопасности на предприятии. Айдзава Эрико - 27.11. Аневризма брюшной аорты. Блок Кайл - 28.11. Механическое отравление азотом. Рьюзаки (???) - отредактировано. Настоящее имя: Эл Лоулайт. Мысленный список завершается, он становится полным и красочным, и все нужные галочки горят бледно-синим. Таблица заполнена, в ней больше не вылезает ошибки при попытках сохранить и отложить в папку памяти для дальнейшего использования. Сотни фоновых процессов заканчивают работу: остаются лишь необходимые для работоспособности нейронных сетей программы; они сворачиваются и уходят в спящий режим, освобождая мозг для первоочередной задачи. Он прикрывает веки. Лоулайт Эл - [...]. Идёт процесс обработки данных. Пожалуйста, подождите. [Loaded: Installation successful] File system completed. Он улыбается; по-настоящему, запрокинув далеко-далеко назад голову, чтобы торжествующий блеск в глазах не был виден никому, кроме несуществующих богов наверху — потому что он сам Бог Нового Мира. Пазл сложен. Он выбрал дату. Лоулайт Эл - 17.12. Окклюзия коронарной артерии. Рьюзаки под ним стонет, цепляется ломкими коготками за плечи, он глотает слюну и смаргивает капли слёз в предоргазменном экстазе. Тонкий язык очерчивает влажноватую линию вдоль остроты ключичных косточек. Выдохув, он в последний раз прижимает бледное тело к себе. Впервые за долгое время он говорит то, что думает. —Я люблю тебя, Эл Лоулайт.