Мой дорогой лживый рыцарь.

Не смыкал глаз Пелеас все те два дня и две ночи, покуда ждал возвращения Гавейнова от леди Этарды, но на третий день занемог он, и вскачив на скакуна, рысью поскакал к воротам замка Этардовского. Там увидел он три шатра. В первый зашёл он и увидел трёх спящих рыцарей, лежаших на трёх ложах, а подле них спят три оруженосца. Во второй зашёл увидел четырёх спящих дам на четырёх ложах, а зайдя в третий увидел спящих в обнимку друга своего, Гавейна, и любовь всей своей жизни, Этарду. Его сердце тут же начало разрываться и захотелось ему тогда убить их обоих во сне, но не смог, поскольку Рыцарский кодекс запрещает убивать спящих и навёл бы он на себя страшный позор, если б сделал это. Поскакал он на своём коне обратно, но терзания и гнев заставили его вернуться, покуда не смог он оставить рыцаря лживого в ложе своей любви. Тогда схватил он Гавейна за воротник рубахи, поскольку доспехов в тот момент на нем не находилось, и поднял того с ложа, заставив даму спящую подле вскрикнуть и проснуться. Сэр Пелеас вытащил рыцаря и повалил того наземь. — Как ты мог, будучи другом моим, предать меня столь вероломно и бестактно? Увы - горестно сказал Пелеас - ты поверг меня в крайний гнев и сейчас получишь по заслугам! И прижался Пелеас телом своим могучим к обмякшему телу Гавейна, поскольку тот, только проснувшись, был ещё очень слаб. Руки его доблестнейшие сорвали всё его одеяние, заставив рыцаря предстать перед ним полностью уязвимым. Гавейн же, в свою очередь, не мог и слова вымолвить, настолько повергла в шок его вся ситуация. Он тут же почувствовал себя самым слабым мужчиной на всём белом свете. ... Оказавшись оба полностью нагими, руки Пелеаса переместились к ногам Гавейна, раздвинув и положив их на свои могучие плечи. Всё его мужество прижимались к проходу рыцаря, заставив того явственно почувствовать его размеры, кои были достаточно велики, что бы удовлетворить любую девицу. С нежным толчком вошёл он в него, заставив Гавейна проронить громкий вскрик. Его лицо исказилось болью, но в тоже время странным удовольствием, неподобающему такому рыцарю как он. Увидев выражение лица и то, как на свету лунному Гавейновы волосы блестели, гнев Пелиасов полностью исчез, уступив месту искреннему восхищению. Не было рыцаря в тех краях красивее ликом своим чем Сэр Гавейн. Мгновение они оставались в таком положении, когда их тяжёлое дыхание смешивалось в единое целое. Сэр Пелеас наклонился чуть ближе, когда его тело нависало над Гавейновым, а глаза не отрывались от чужих ни на секунду, несмотря на четные попытки рыцаря закрыть их. Ещё один мягкий толчок, заставивший мужество Пелеасова проникнуть в саму суть Гавейнову, заставив последнего испустить столь долгожданный стон любви и схватиться за плечи рыцаря могучего нам ним, впившись ногтями в спину его. Мягкие движение тел, нежные удары плоть о плоть, тихие стоны обоих, всё смешалось, создавая умеренный ритм, резонирующий с звуками природными. ... Мгновение спустя семя Пелеасово пролилось в недры Гавейновы, заставив последнего пролить уже свое семя себе на грудь. Сэр Пелеас осторожно вышел из друга своего, а затем свалился на вершину его и наступила тишина. Не мог Гавейн не горевать, ведь этот благороднейший рыцарь только что силой лишил его девственности. И не смог он и заплакал, да так горестно, что Пелеасу стало жаль его. — Ах, опозорили вы меня, о благородный муж! Не смогу явиться я к господину своему, Артуру, на глаза. — Не печальтесь так, добрый рыцарь. Вы и сами опозорили меня пред той, которую я раньше любил. С теми словами Пелеасовы губы начали мягко обцеловывать веки Гавейновы, заставив последнего испустить мягкий вздох и расслабиться. Пролежали они там много часов пока оба не осознали крайнюю любовь друг к другу. Та любовь была более сильной, чем любая братская и гораздо нежнее любой другой подобной любви. Они полюбили друг друга так сильно, что потом ещё раз занялись любовью.