Причины

Вскоре после излечения Изран спросил, почему она это сделала. Серана не смогла сразу ответить — для неё это было чем-то очевидным, чем-то само собой разумеющимся, чем-то… ускользающим с языка. Она с досадой на себя поняла, что никогда не думала об этом всерьёз. В те дни всё так закрутилось, что решение излечиться она принимала не вполне осознанно. Миг — и она уже вдыхает холодный болотный воздух вновь живыми лёгкими. Поэтому она, пробормотав что-то про семейные неурядицы, схватила перо с чернильницей, пергамент и уселась у очага на кухне форта. Пергамент был решительно озаглавлен «Причины». Они были как-то в Коллегии Винтерхолда по приглашению Толфдира. Старик постоянно делал заметки, записывая свои ощущения, мысли и чувства. Он сказал, это позволяет упорядочить внутренний мир. Немного порядка Серане бы не помешало. Дни, когда она искала лекарство, в памяти подёрнулись дымкой, краски и ощущения стёрлись. Всё, о чём она могла думать: Ивскар боролся со смертью в одиночку, и Серана должна была быть с ним, она обещала, хотела, но не могла. Не в таком виде, не вампиром. Вампиризм мешал. От него надо было избавиться. «Гуарово дерьмо», — мысленно простонала Серана. Не могла же она тогда так расклеиться! Её семья вынесла и совершила ради этой силы столько ужасов, а она отреклась от всего, предала саму себя ради человека, которого знала едва ли больше года? Где была её хвалёная гордость? Разве так себя ведут чистокровнейшие из детей ночи? Весь вампирский сонм истерически хохочет над ней! Да распоследний идиот лопнул бы от смеха! Нет, она никому не давала права глумиться над ней — и самой себе тоже! — и докажет сейчас, что решение излечиться было единственно верным с самой практической точки зрения. Поэтому девушка уткнулась в пергамент и вывела на нём первое, что пришло на ум. Жажда. Серана думала, что разучилась бояться ещё когда собственная мать заперла её в крипте на несколько тысячелетий. Она не почувствовала страха перед новым миром, когда пробудилась — только интерес, — не испугалась ни дальней дороги, ни своего отца. Что-то похожее на тревогу промелькнуло, когда её проводник отказался от вампирской крови, но это быстро забылось под лавиной событий. Она не боялась побега из замка (лучше так, чем терпеть бездушное отношение «клана»), Стражей Рассвета (эти по крайней мере не скрывали ненависти во взгляде), Идеальных Повелителей и викария, забери его даэдра, Виртура. И своего (не)вольного спутника тоже. Оказалось очень легко прикипеть к этому человеку. Ивскар не говорил попусту, а если уж начал что-то рассказывать, то рассказывал интересно и основательно. Поняв, что у Сераны очень большие пробелы в истории Тамриэля, он достал кучу трактатов и стал «скармливать» их вампирше одну за одной, разбавляя своим взглядом на события и личности. О, да, у Ивскара на всё было своё мнение. К счастью, он его не навязывал и вообще не лез Серане в душу, давая ей время и возможность высказаться самой. При этом без утайки рассказывал о себе, если его спросить. Поначалу Серана подозревала в этом умысел. Что-то вроде «посмотри, какой я хороший, открываюсь тебе, теперь твоя очередь». Но потом с приятным удивлением поняла, что Ивскару просто нравилось с ней разговаривать, делиться мыслями и находить в ней слушателя; он сам признался как-то, что ему не хватало этого в странствиях по миру. Осознание, что кто-то хочет общаться с ней просто потому, что она — это она, не ритуальная жертва, не инструмент, которым она была для собственных родителей, выбило Серану из колеи. Первая за слишком долгую и слишком безрадостную жизнь надежда на человечное отношение росла и крепла под разговорами у костра и пройденными дорогами. И вот Серана уже сама охотно рассказывает спутнику, каким было её (не)детство, как оно превратилось в кошмарную (не)жизнь, и что гложет её годами и столетиями. Ивскар слушал любые рассказы Сераны не перебивая, внимательно и чутко. Находил правильные слова, поддерживая, шутил там, где уместно, и никогда не давил. Понимал. Это сломало что-то застарелое в душе Сераны, что-то, что болело и жгло. На его месте выросло непривычное робкое доверие. Чувство было странным, шло наперекор всему, чему её учили и ощущалось восхитительно-ужасным, как будто кости ломались и срастались беспрестанно. Очень… правильно. Серана не променяла бы его ни на что в мире. В конце концов это поставило её жизнь с ног на голову. Обычно Серана питалась преступниками или жертвами контрактов Ивскара. Он не имел ничего против, он даже не был Стражем Рассвета («Глупо Тёмному Брату сторожить рассвет, не находишь?» — сказал он как-то с тонкой улыбкой), и в приснопамятной крипте оказался по просьбе старого друга Израна. А теперь, потеряв лошадей, они шли по вайтранской тундре уже неделю. Кровь, небольшие запасы которой они всегда носили с собой, давно закончилась. И целую даэдрову неделю вокруг не было никакой дичи. Ивскар волновался за неё, плохо и мало спал, почти всё время они шли на пределе его сил. Он не раз намекал, что не будет против, если она напьётся за его счёт, но Серану это приводило в плохо сдерживаемое бешенство. Ивскар что, предлагал предать его? Вот так просто выпить часть его жизненных соков, когда они нужны ему для дальней дороги? Она - не её родители, она не пойдёт на такую… мерзость. У неё не было сил удивляться своему поведению. В усталом полуобмороке Сарене чудилось, как сурово отчитывает её отец: «Как смеешь ты называть себя моей дочерью, позор рода, предатель клана, бесполезная соплячка?». И мать была тут же, хмурилась брезгливо: «Дорогая, это не очень практично. Возьми себя в руки и сделай, что должно». В один из таких вечеров Ивскар подсел к ней с самым бескомпромиссным выражением на лице. — Я уже слышал все твои аргументы, — заговорил он спокойным уверенным голосом с лёгкой хрипотцой — Серана всегда заслушивалась им. — И нахожу их уместными. Но я не буду спокойно смотреть на то, как страдают те, кто мне дорог. И я не верю в то, что ты сорвёшься и выпьешь меня досуха. Только не ты. Он развязал тесёмки на вороте рубахи и обнажил шею. — Я выдержу столько, сколько тебе нужно. Вся суть Сераны сжалась до этой трепетно бьющейся жилки, качающей кровь тёплую и сладкую — конечно, тёплую и сладкую, подумалось ей, какая ещё может быть у Ивскара, он такой уютный, такой уязвимый сейчас, такой её… Эта мысль потушила последний огонёк разума, накрыв всё красной пеленой экстаза. Руки сами потянулись к обжигающе горячей коже, в нос ударил мускусно-травяной запах человека и крови, крови, крови, тонкая кожа под клыками почти лопнула, а слух… …уловил тявканье лисы. Серана не помнила, как метнулась в ночь и разорвала животное на части. Лишь слизав стекающую по рукам и губам, выпив из ещё бьющегося сердца кровь, она вернула себе разум. Целый и невредимый Ивскар, сидящий в свете костра, сделал привкус животной крови терпимее. Ивскар не хотел поднимать эту тему без её согласия, а Серане было просто стыдно. Чуть не набросилась на него, а потом пила лисью кровь, как отброс, перебивающийся с крысы на сифилитика. Потому лучше всяких слов были действия. К финалу истории они подошли связанные настолько глубоко, что в это никто не поверил. «Мы ведь вроде как уничтожаем вампирский клан?» — читалось в глазах Стражей. — «А эти двое что, балуются межвидовой дружбой?» А вот Харкон всё понял сразу. Он с порога бросил что-то едкое про любовь к питомцам, чем сразу отбил у Сераны желание назвать его отцом. Она наорала на Харкона так, что тот даже опешил, носом ткнула в то, что посторонний человек сделал для неё больше, чем родители, в пренебрежение, в брезгливость. Она, наверное, сорвала бы голос, пытаясь выплеснуть жгучую ярость и боль разрушенной жизни, но Ивскар просто молча встал рядом, едва касаясь пальцами, и Серана поняла: у неё есть жизнь. Там, за трупом «отца». Который даже в этот раз умудрился отнять у неё всё. Ивскар оставался человеком и не мог тягаться в скорости и силе с древним вампиром. Серана потеряла лишь ничтожную секунду, ушедшую на то, чтобы не оступиться на костях, а когда подняла голову, то увидела, как падает с разорванным боком Ивскар. Даже в какофонии боя она могла слышать треск его рёбер и чавканье порванной плоти. Вместе с Ивскаром внутри Сераны упало что-то ещё: мораль ли, надежды и мечты, последние ограничения, — она не знала и знать не хотела. Она хотела убивать, и даже Харкон не выдержал слепой ярости Дочери Хладной Гавани, осыпавшись прахом в стенах собственного замка. Ещё не затих его последний крик, а Серана уже бросилась к Ивскару. Он лежал неподвижно и дышал хрипло и тихо, с большими паузами. Трясущимися непослушными руками Серана откупорила тёмно-красное зелье (как кровь, кровь, кровь, боги, как много!), влила его Ивскару в рот и только тогда почувствовала этот запах. Пахло лучше любых благовоний, слаще любой эссенции, пьянее самых дорогих вин. Пахло так, что отключились все побуждения кроме «попробовать, насладиться, присвоить». Это пахла вытекающая из перебитых вен свежая кровь Ивскара. Тело натянулось, все мышцы напряглись. Серану повлекло к нему на уровне инстинктов: если прямо сейчас она не почувствует на губах эту терпкую сладость, сгорит изнутри от нестерпимой жажды. И Серана принялась, как собака, лакать прямо из источника, раздвигая руками края раны. Вкус был божественным, ошеломляющим, как похвала матери, как рассветы над далёкими водами, как оргазм, как восхищение от красивой картины, как сама жизнь, но только острее, полнее, содержательнее. Будто кусок души встал на место, будто сами основы мира перевернулись и заняли подобающее место. Серана почувствовала, что напор крови начал иссякать и тонко заскулила от нужды чувствовать больше. Она вгрызлась в рану клыками и начала рвать мясо, чтобы кровь лилась на язык, чтобы она могла никогда не прекращать завладевать этим вкусом, поклоняться ему вечно, раствориться в нём, стать этой кровью, кровью, кровью… А потом Серана ощутила, что её нежно гладят по голове, пропуская волосы сквозь пальцы, очнулась от транса и отпрянула назад. Ивскар лежал с рваной дырой в боку, протягивая к ней дрожащую ладонь словно в попытке успокоить. Зелье не справлялось: оно только покрывало коркой одни раны, как другие начинали кровоточить сильнее. Но Ивскар уже очнулся и смотрел на Серану таким любящим и понимающим взглядом, будто она только что не... О, нет-нет-нет, о боги, она не могла, она же не?.. Серана смотрела на свои руки с длинными окровавленными когтями и её накрывало осознание, столь же болезненное, сколь прекрасным было забвение. Она правда это сделала. Набросилась на единственного, кому было до неё дело. Рвала клыками того, кто сделал её существование жизнью. Самый родной человек был ранен, а она пила его как безмозглая тварь! Аэдра и даэдра, она ведь его предала! Воспользовалась им даже не из необходимости, а по тупой прихоти! Попрала то светлое, что с таким трудом зародилось между ними, чем она дорожила больше всего за все свои тысячелетия. Она обещала защищать Ивскара, он доверял ей всего себя, а она подвела, поддалась тупым инстинктам, почти убила его! Почему, почему она сорвалась? Она ведь недавно питалась! Почему ни на грёбаный миг не задумалась, что делает? И как Ивскар может смотреть на неё после такого, да ещё так тепло, будто она этого заслуживает?! И он добил её, прошептав с надеждой и болью: — Серана… Одержимость вернулась с новой силой. Вот тогда Серана по-настоящему испугалась, пришла в неописуемый ужас от мысли, что может снова сорваться и не помочь Ивскару, а растерзать его. Стоило на секунду вспомнить вкус его крови-крови-крови, как зачесались клыки, и сознание накрыло маревом возбуждения. Нет! Второго раза не будет! Она себя испепелит, если потребуется! Собрав остатки воли, удушающую вину и желание защищать любой ценой, Серана опрометью кинулась прочь из замка, оставив Ивскара на попечение Стражей Рассвета в уверенности, что живые люди сейчас помогут ему лучше. Она тёрла ладони в море даже после того, как на них не осталось крови, сдирала кожу и ломала ногти. Серана ненавидела свои мёртвые руки, не чувствующие холода воды, ненавидела, что не могла вызвать рвоту, засунув пальцы в горло; что ей хотелось не приговорить сочную отбивную под кружку эля, а впиться кому-нибудь в яремную вену. В стылой воде Серана видела не своё отражение, а угрозу всему, что она обрела. Угрозу, которой она не могла позволить существовать. На стылых берегах моря Призраков Серана поклялась всеми богами, предками и собственным сердцем, что не позволит вампиризму встать между ней и всей её жизнью… ___ — Ты забыла поесть. От неожиданности Серана дёрнулась и чуть не разлила чернила. Ивскар сидел рядом и протягивал ей плошку с дымящимся гуляшом. Она никак не могла привыкнуть к тому, как тихо он ходит. Раньше, когда она была вампиром, она могла, если захочет, услышать, как у него волосы растут. А теперь ей нужно было регулярно отдыхать, правильно дышать во время бега, беречься от холода и сырости, мыться и отправлять прочие естественные потребности. Зато она больше не боялась солнечного света, даже полюбила блики на осенних листьях и сверкание горных льдов. Серана могла разделить с товарищами трапезу как обычный человек, сполна насладиться многообразием вкусов и приправ. Но самое главное, что, ради чего она с радостью приняла бы любую муку: её не одолевала одержимость кровью Ивскара. Её нынешняя жажда… кхм, имела другую природу. Серана наконец проморгалась и вернулась в реальность, с трудом сопоставив того, истекающего кровью и беззащитного Ивскара с этим, с расплетёнными волосами, расслабленным взглядом, в простой домотканой рубахе и… о, верно, гуляш! Серана и правда забыла поесть и жадно вцепилась в плошку, выронив пергамент с «причинами». — Что пишешь? — Ивскар даже не попытался заглянуть в него, чем вызвал у Сераны новую волну благодарности и странной нежности. Как могла она не пойти на излечение ради него? Ей даже стало смешно: она правда думала уместить в глупый список (прости, Толфдир) всё, что помещалось в глазах этого удивительного, невозможного человека? Какая, к скампу горбатому, разница, были рациональные причины у её решения, не было — Серана не будет жалеть об этом ни единого мига из отпущенной ей богами жизни. Лучше быть влюблённой идиоткой, чем вечно одинокой кровопийцей. Она скомкала несчастный листок пергамента, отправила его точно в огонь и прижалась к тёплому боку Ивскара, довольно урча, как каджит под скумой: — Да знаешь, шло бы оно в пень.