Винные разводы

— Прости, сейчас может быть немного неприятно. В ответ Дадзай лишь молча пожимает плечами, вытягивая ногу на подставке. Рваное облако за окном лениво плывёт дальше, постепенно вновь приоткрывая солнце, лучи которого озаряют кабинет и накрывают его белёсой дымкой. Дадзай щурится от света, бьющего в лицо, но всё равно смотрит вперёд, на небо за стеклом. Разводы белых облаков — потёки краски на холсте — на нежно-голубом фоне напоминают шарики подтаявшего мороженого с химозным сладким вкусом. Дадзай слабо улыбается уголками губ, ощущая на языке фантом этой приторной сладости при мысли о дешёвом мороженом в неизменном розово-белом судочке. Навевает умиротворение. От лезвий ножниц, коснувшихся кожи, веет холодом. Дадзай чувствует, как его бедро, скрытое светлой тканью брюк, покрывается мурашками, что пробираются к животу и к позвоночнику, заставляя едва заметно поёжится на кушетке. Мори, просунув лезвие в образовавшуюся щель, в несколько уверенных ровных движений разрезает гипс вдоль и откладывает ножницы в сторону. Оторвав взгляд от окна, Дадзай с интересом рассматривает свою ногу, освобождаемую от гипса. И так бледная кожа теперь кажется почти белой, такой светлой, что даже тонкие гипсовые разводы, идеально белые, можно заметить с трудом. Избавившись от остатков гипса, Мори мельком рассматривает его голень и шумно выдыхает. — Раздражений не вижу. Видимо, то, что ты ощущал, было всего лишь зудом. — Видимо, — отзывается Дадзай, коротко зевая. — Но проверить всё же стоило. Если бы гипс натирал, это бы значительно усложнило процесс ношения, а значит, и заживления в целом. Так что проще посмотреть, чем гадать, зуд это или всё же нет. К тому же, я хотел глянуть, всё ли в порядке со срастанием кости. И с этим... — Мори на пару секунд замолкает, вновь задерживая взгляд на ноге. — Всё в порядке. Я наложу новый гипс. Дадзай молча кивает, разглядывая вытянутые тени от облаков на потолке. Мори, плавно выпрямившись, закатывает рукава халата и рубашки до локтей и надевает перчатки. С тихим шуршанием вскрывается упаковка с гипсовой повязкой, и Мори погружает её в прохладную воду. Дадзай, мельком проследив за плавными движениями его рук, вновь переводит взгляд на окно. Две чёрные точки — две птицы, вероятно, чайки, — кружатся на голубом полотне в безумном красивом танце, переплетаясь друг с другом, и исчезают за пределы прямоугольника окна. — Прости, вода достаточно прохладная. Дадзай лишь отмахивается — он знает, привык к ощущению свежего гипса на коже. Присев, Мори начинает накладывать гипс, слой за слоем, идя от колена к лодыжке, затем переходя к ступне и до самых пальцев. Холодно и влажно, Дадзай чувствует, как мутно-белая капля дрожит на его колене, щекоча кожу. По спине невольно пробегают мелкие мурашки, но сам Дадзай спокоен, когда наблюдает за размеренными движениями его рук, обтянутых голубыми перчатками. Короткая пустая улыбка трогает его губы. — Навевает воспоминания. — М? — машинально отзывается Мори, накладывая ещё один слой. — Очередной гипс, — поясняет Дадзай. — И опять я получил его не по своей воле. Вечно какая-нибудь глупость. — Сказывается недостаток кальция в твоём организме. — Сейчас я, вроде, стараюсь пить достаточно молока, — коротко хмыкает Дадзай. — И всё равно ногу сломал! Опять же, в такой глупости... Прям как тогда, когда на лестнице споткнулся. — Да, я помню. Ты, кажется, тогда мне дважды об этом пожаловался. — Кому я тогда только не жаловался на несправедливость этого мира! Всем, кого в тот день видел, рассказал... — Дадзай замолкает, чуть хмурясь, и Мори тут же пользуется этим, чтобы встрять в этот поток жалоб: — Как идут дела с переездом? Дадзай, словно споткнувшись, мгновенно забывает, что хотел сказать, и пару раз моргает, приподняв брови. — Имей в виду, что скоро у тебя не будет свободного времени на то, чтобы разбираться с этим. — Мори, закончив, резко встаёт. Полы его медицинского халата слабо качаются, и Дадзай слышит тихий звон, с которым скальпели, спрятанные во внутреннем кармане, сталкиваются друг с другом. — Ты должен будешь изучить дела, произошедшие за те четыре года, что тебя не было. — А, вы об этом, — вяло протягивает Дадзай, потягиваясь и разминая ноющую спину. — Я уже их изучил. Мори застывает с грязными перчатками в руках. — Я не видел, чтобы в твоём пропуске появлялась запись о посещении архивов. Дадзай тонко улыбается, подняв на него взгляд. — Я изучил всё заранее, так что мне не нужно было заходить в архив. А с переездом я уже закончил, — добавляет Дадзай, откидываясь назад и мягко касаясь спиной стены. — Вещей у меня не так много, и они все уже были собраны, когда вы предоставили мне ключи. Кажется, — Дадзай тихо хмыкает, — даже в своё время в контейнере у меня было вещей побольше. Хотя это всё, наверное, из-за... мебели. В общежитии-то это мне не принадлежало, так что не было смысла забирать. Жаль, правда, что теперь квартиру заново обставлять... — Прости, но в контейнер ты не вернёшься, — отзывается Мори, чуть нахмурившись. Грязные перчатки отправляются на столик на колёсиках, к пустой упаковке из-под гипсовой повязки. — Знаете, а я и не хотел, — заявляет Дадзай с тихим смешком. — Представляете, мне хватило всего лишь четырёх лет, чтобы отвыкнуть от жизни в ограниченных условиях. Вероятно, я слишком разнежился из-за круглосуточной доступности горячей воды. — Его губы трогает саркастическая улыбка. — Хотя ведь и раньше я довольно часто перебивался в квартирах. Я ночевал и у Хироцу, и у Чуи, и у... Его перебивает стандартная мелодия звонка на телефоне Мори. Бросив короткое «прости», он обрывает их разговор и берёт трубку, отзываясь спокойным холодным «слушаю». Замерев, Дадзай наблюдает за его лицом. Мори, подтянув к себе столик из-за своей спины, откатывает его в сторону, в угол рядом с кушеткой Дадзая, и, не отрываясь от телефона, делает несколько шагов спиной вперёд, в конце концов упираясь бёдрами в край своего рабочего стола. Его лицо остаётся неизменным, и Дадзай вглядывается в холодные карие глаза с красноватыми кровавыми разводами, передёрнутыми дымкой стеклянного взгляда, в нахмуренные тонкие брови, в морщинки вокруг глаз, кажущиеся ещё глубже из-за резкости игры света и тени, в тёмные синяки под глазами — фиолетово-красные разводы, лепестки гнилых цветов, жёсткие поцелуи луны. Из-за тени они тоже кажутся ещё ярче, глубже, становясь особенно нездоровыми на фоне бледной кожи. Задержав на них взгляд на десяток секунд, Дадзай переводит его на новый гипс, успевший уже посветлеть до грязно-белого цвета. Невольно задержав дыхание, он осторожно касается его чуть шершавой поверхности костяшками пальцев и слабо надавливает. Гипс не проседает под пальцами и отзывается лишь глухим коротким стоном на осторожное постукивание. Удовлетворённо выдохнув, Дадзай поправляет закатанную брючину на ноге и, подтянув к себе костыль, прислонённый рядом же с ним к кушетке, аккуратно встаёт. Мори поднимает на него настороженный взгляд, наблюдая за тем, как Дадзай поправляет сбившийся чёрный плащ на плечах, расправляет смятый воротник-стойку. Сверкнув в солнечных лучах зелёным опалом на застёжке галстука-боло, Дадзай медленно, но плавно, не лишённый грации, пересекает кабинет. Равнодушный взгляд плывёт по шкафчикам с лекарствами. Кажется, в них совершенно ничего не изменилось. Дадзай с невольной улыбкой подмечает знакомые коробочки — снотворные, сильные успокоительные, транквилизаторы, обезболивающие. Пузырьки с ядами, способными его убить. Длинные упаковки с новыми скальпелями и шприцами. Но Дадзай лишь мажет по полочкам за стеклом ленивым взглядом и подходит к окну. — Запишите их в списки кандидатов на роль «пули», — резко отзывается Мори в телефон и обрывает вызов. Он оказывается у окна именно тогда, когда Дадзай, облокотив костыль о подоконник, упирается в него руками. — И что ты делаешь? — спокойно интересуется Мори, тем не менее, подхватывая его под мышками и помогая сесть на подоконник. — Отсюда красивый вид. Я давно его не видел, — бесцветно отзывается Дадзай, утыкаясь лбом в прохладное стекло. Перед глазами расстилается залив с зеленовато-голубой водой с золотистыми переливами бликов, огромный порт с большими грузовыми судами и башнями стапелей. От высоты благоговейно перехватывает дыхание, яркое солнце, зависшее над горизонтом, открывает весь мир без остатка, освещая полотна синего океана и серых крыш домов, убегающих от порта к центру города. Такой родной вид, такой родной мир, словно и не было этих четырёх лет. Мори смотрит на него долгим взглядом, но потом лишь пожимает плечами. — Хорошо, поговорим пока так. — Он возвращается к своему рабочему столу, вновь упираясь бёдрами в столешницу, и из-за спины берёт пухлую медицинскую карту Дадзая с потрёпанным корешком. — Что насчёт твоих болезней? Были ли простуды, насморки? Дадзай неопределённо пожёвывает нижнюю губу. — Я могу вспомнить простуду. Я болел где-то пять раз, но это было года три назад, точнее не скажу. — Инфекционные болезни? ЗППП? — Нет, ничего такого, — вяло отзывается Дадзай, провожая взглядом машины внизу, напоминающие жуков с блестящими жёсткими крыльями. — Хорошо, я это ещё проверю, — отвечает Мори, делая короткую пометку в карточке замысловатым росчерком ручки. — Что с наркотой? Уголки губ Дадзая дёргаются. — Что с наркотой? — Что ты принимал в эти четыре года? — холодно уточняет Мори, подняв на него взгляд. — Ах, ничего особенно. Кокаин, травка. Классика, — сыто скалится Дадзай, повернув к нему голову. — По губам бы тебе надавать за такие слова, — безлично замечает Мори. — Давно пора было отучить тебя от этой дурной привычки. — Уже поздно, — расслабленно отвечает Дадзай, расправив плечи. Брови Мори дёргаются, и тот лениво добавляет: — Я уже давно не нюхал. И травку в последний раз курил, кажется, полтора года назад. — Я это тоже проверю, — после небольшой паузы бормочет Мори. — Курение, алкоголь? — Как обычно. — Что ж, это тебе вполне можно простить. По крайней мере, сильной зависимости у тебя нет... — А я и не прошу вашего прощения, — легко улыбается Дадзай, свесившись с подоконника. Коротко взглянув на него, Мори делает ещё одну пометку в карточке и откладывает её в сторону, отлипая от стола. Размеренный стук рассекает холодный воздух кабинета, когда Мори подходит к подоконнику и останавливается перед Дадзаем, смотря на него снизу вверх. Солнце бьёт прямо в его спину, подсвечивая силуэт мягким светом. Он застревает в пушащихся волосах золотистым свечением, создавая вокруг головы подобное нимбу, сотканному из тонкой горной слюды. Даже в полутени глаза Дадзая блестят, как две капли чистого янтаря. В свете близящегося к закату солнца Дадзай словно сам сияет, охваченный заревом, тонким и нежным, словно пышные бутоны полевых цветов. На Дадзая смотреть больно, и Мори щурится, морща лицо, отчего на него ложатся чёткие линии теней. — Слезай. Я хочу посмотреть, что стало с твоим РПП за четыре года. Мори протягивает ему руку, чтобы помочь слезть, но Дадзай игнорирует её, сползая с подоконника и подхватывая костыль. Мори поворачивается всем телом вслед за ним, рассматривая спину Дадзая пустым взглядом, наблюдая за тем, как тот подходит обратно к кушетке, скидывает туда верхнюю одежду — плащ и жилетка, тихо звякает пряжка ремня, когда он тоже касается твёрдой кушетки, и поворачивается к ростомеру и весам, притаившимся в углу комнаты около двери. Теперь же Дадзай принимает помощь Мори, опираясь на его плечо вместо костыля, когда становится на весы, невольно поджимая загипсованную ногу. Замерев, Мори отмечает значение на ростомере и показания на весах и слабо хмурится. — Надо же, ты набрал вес. — Естественно, — саркастично и притворно обиженно отзывается Дадзай, задрав подбородок. — Я ведь стал выше. — Не в этом смысле, — слабо качает головой Мори. — Раньше у тебя был недовес. Сейчас же... Твой вес в диапазоне нормы, на достаточно стабильном значении. — О, значит, вы больше не будете пичкать меня витаминами? — загорается Дадзай, сползая с весов и наваливаясь на костыль. — Я ещё посмотрю на результаты анализа крови. И понаблюдаю за тобой. Тогда и решу, — осаждает его Мори, поправляя халат. — Повернись, пожалуйста. Когда Дадзай послушно выполняет просьбу, тонкие пальцы Мори касаются его спины и надавливают. Быстро пройдясь так вдоль всего позвоночника, Мори тихо вздыхает. — Твой сколиоз стал получше, но он всё ещё есть. — По лёгкому взмаху его руки Дадзай вновь поворачивается к нему. — Как со зрением? — Как обычно: всё идеально. — Хорошо... Открой рот. Дадзай это послушно исполняет. Мори, крепко хватая его за подбородок, касается нижних зубов большим пальцем и давит на них, раскрывая рот шире. Он обводит зубы внимательным взглядом и отнимает руку. — Кариес на тридцать восьмом и на сорок восьмом. Разберись с этим. — Ох, моя привычка красть сладости у окружающих меня до добра не доведёт— — Покажи руки. Дадзай, обрываясь, коротко усмехается, поднимая на Мори блестящий взгляд и закатывая рукава рубашки. — Вас интересуют только руки? — тягуче отмечает Дадзай, протягивая руки. — А как же остальные части тела? Между прочим, за последние пару месяцев меня несколько раз подстреливали. И грёбаных три раза это был Чуя! — У меня сейчас нет времени на осмотр твоего тела целиком, — холодно замечает Мори. — Пока только руки. Я сниму бинты, хорошо? Дадзай ухмыляется. — А раньше вы не спрашивали. Просто хватали меня за руки и насильно стягивали бинты. — Раньше ты сопротивлялся, — бормочет Мори, подцепляя застёжку у локтя. Тем не менее, он не смотрит на кожу, открывающуюся взгляду с каждым новым витком бинтов. Мори настороженно смотрит на Дадзая, наблюдая за выражением его лица, и тот смотрит на него в ответ своими карамельно-золотистыми глазами, спокойно улыбаясь. Последняя полоска бинтов сползает с худых рук, и Мори, отложив два комка в сторону, обхватывает предплечья широкими ладонями и подносит их к лицу. Узор из шрамов до боли знаком. Многие из них зашивал он сам. Тонкие короткие и толстые длинные линии рисуют причудливую решётку, словно трещины на льду, словно исцарапанное зеркало, словно странно-идеально ровная полоска гранита или мрамора. Длинный-длинный шрам на левой руке тянется вдоль всей вены, перекрывая синеватую дорожку, заставляя сердце привычно болезненно трепетать. Тем не менее, узоры белые, практически сливающиеся с бледной кожей, давно не видевшей солнца. Мори чуть хмурится, но выпускает чужие руки из своей хватки. — Бинты, пожалуйста, пока не надевай. Я хочу взять у тебя кровь, пока у меня на это есть время и возможность, и на этом мы на сегодня закончим. Дадзай неопределённо пожимает плечами и присаживается на кушетку, наблюдая за неизменным, словно маска, лицом Мори, пока тот достаёт все необходимое, складывая на уже убранный столик на колёсиках, и подкатывает его к его коленям. Дадзай сам, без напоминания, протягивает руку на столик, и Мори затягивает на ней жгут повыше локтя. С тихим хрустом вскрывается упаковка со шприцем. Но когда кончик иглы пристраивается к размытой голубой полоске на сгибе локтя, ничего происходит. Мори замирает, подняв на Дадзая настороженный взгляд. Глаза, всматривающиеся в его лицо, застывают, как застывают на полу капли подсохшей чёрно-красной крови. Дадзай не может сдержать ухмылку, растягивающую его губы. — В чём дело, Мори-сан? — протягивает Дадзай, приторно сладко до тошноты. — Боитесь, как бы я не взбунтовался, как раньше, и не прокусил ещё раз вам руку? Мори едва заметно вздрагивает, но тут же пытается это скрыть за качанием головой. Но Дадзай успевает заметить рябь, прошедшую по сине-серым пятнам синяков, и сощуривает глаза, словно хищник, наблюдающий за добычей. — Нет, вовсе нет... — тихо отвечает Мори и вводит иглу. Вводит профессионально — игла совершенно не ощущается. Дадзай завороженно наблюдает за тем, как цилиндр шприца наполняется его кровью, даже если от этого зрелища перед глазами плывут тёмные тени и слабо кружится голова. Быстро закончив, Мори переливает кровь в колбу с пустой этикеткой и, закрыв её плотной крышкой, ставит её в подставку. Использованный шприц летит в ёмкость для мусора. Мори, оторвав кусочек ваты, прикладывает её к месту укола и закрепляет тугой повязкой на первой время. Закончив, он выпрямляется, и Дадзай тут же вскакивает следом. — Что это было, Мори-сан? — тягуче спрашивает Дадзай, подходя к нему настолько близко, что носа касается тонкий аромат дорогого парфюма, сигарет и медицинского спирта. Мори поднимает на него застывшее лицо. — То, как вы застыли... словно не знали, как ко мне подступиться. И что за осторожность, с которой вы ввели иглу? Раньше вы не чурались разворотить мне вены до синяков, лишь бы хоть как-то получить кровь на анализы. Они делают выпады одновременно. Дадзай, не жалея сил, размашисто бьёт Мори по руке между большим и указательным пальцем, стискивая зубы, когда лезвие скальпеля распарывает кожу на внешней стороне ладони. С гулким звоном скальпель падает на пол и отлетает под кушетку, и Дадзай тут же обхватывает руками шею Мори, толкая его подоконнику. Затылок болезненно сталкивается со стеклом, на секунду перед глазами всё темнеет. Дадзай практически ломает его пополам, навалившись всем телом, и Мори чётко ощущает каждый добавленный килограмм. Он перехватывает руки Дадзая на своей шее за тонкие запястья, сжимая их так сильно, что можно сломать, пытаясь оттолкнуть Дадзая от себя, но тот внезапно давит пальцами на гортань, и Мори резко закашливается. Кончики пальцев подрагивают на чужих запястьях, но Дадзай не ослабевает хватку, даже если руки уже болезненно ноют. Тяжело вдохнув, Мори приоткрывает рот, но Дадзай тут же обрывает его, так и не дав заговорить: — Хотите позвать охрану? Вперёд. Думаю, тридцати секунд мне хватит. А если нет... Что ж, вы меня не убьёте, иначе в чём был смысл соглашения? Раните — ладно, пули рассекали моё тело столько раз, что мне уже всё равно. — Дадзай сдавливает сильнее, ощущая под руками, как задыхается Мори. — Вы не сможете меня остановить. Все ваши наказания в конце концов пусты для меня, а шантажировать вам меня нечем: друзей, жизнями которых я дорожил, у меня попросту не осталось. И меня не страшит казнь за убийство босса. Так что... Я с лёгкостью могу убить вас, почти что имею на это право, но... Мори смотрит в расплывающиеся глаза напротив — тёмные лужицы, словно буря на закате или свет от кровавой луны, приоткрывающий занавес переменчивого хвойного леса. Словно кровавое озеро посреди опустевшего дома. Он уже близок к тому, чтобы сломать Дадзаю руки, уже слышит сквозь шум крови в ушах тихий неприятный хруст, когда в тёмных глазах напротив рождается золотистый огонёк, будто зажглась тонкая свеча в накрытой мраком комнате. Этот огонёк расползается по всей радужке, разбавляя буро-бордовый цвет до нежного карамельного оттенка. Дадзай резко ослабляет хватку, всё ещё крепко удерживая его на месте за шею, но перестав душить. Мори невольно делает резкий вдох и тут же давится воздухом, машинально сдёрнув ладони с чужих запястий и прикрыв ими рот. — Но я больше этого не хочу, — внезапно спокойно, даже мягко заканчивает Дадзай. — Разве я могу так легко отказаться от вас, когда вы теперь полностью в моей власти? Когда я наконец понимаю вашу человеческую натуру... Точнее, не совсем человеческую. Мори, часто моргая, смотрит на Дадзая недоумённо-настороженно, ощущая, как кончики чужих пальцев начинают медленно поглаживать разгорячённую кожу на его шее. — Знаете, когда-то я размышлял о других вселенных, наполняющий этот мир, — бархатно мурлычет Дадзай, словно рассказывает диковинную старинную сказку. — О том, как бы они отличались от нашего мира, какую роль бы мы там занимали... О вашей роли я тоже думал, Мори-сан. И знаете... Думаю, в какой бы вселенной вы ни были, нигде вам не будет доступна человечность, способность ощущать все человеческие эмоции без утайки. — Нигде? — хрипло переспрашивает Мори. Неужели надежды нет? — Нигде, — подтверждает Дадзай. Припечатывает«надежды нет». — Такой уж вы человек, таково ваше проклятие. И я... не собираюсь вам сочувствовать, насколько бы несправедливо вы ни были прокляты. Себя отпустил и буду развлекаться во влечении к вам, но не более. Единственное же, что можете сделать вы со своим проклятием, — молча принимать это. Не мне это нужно — я и не принял. Это нужно вам — так вы и примите. Дадзай наклоняется к нему и целует. Одновременно безлико и бесчувственно и мягко и нежно. Долгий-долгий поцелуй, напоминающий тонкую золотистую нить патоки. Искусственно сладкий. Но нежный, как лепестки тюльпанов или роз. Мори, прикрыв глаза, медленно отвечает на этот поцелуй. Чужие глаза окрасились в карамельный без его вмешательства. Он сам лишь портил красивый светлый оттенок, неловко капая иссиня-чёрными чернилами в его глубину. Он оценил этот цвет, его красоту в лучах солнца, но промокнуть свои же капли чернил ему не дали. Что ж, это всё, что он может сделать.