Мармеладные мишки

Виктор Афанасьевич никогда не любил мармеладных мишек. Или, может, любил. Покупал он их частенько, да вот только ругался тому, насколько они скучные и неизобретательные. Сахар с желатином. Но при этом продолжал чаёвничать, закусывая мармеладными мишками. И в процессе поедания разноцветных сладких зверьков громко и активно жестикулировал, размахивая руками. Он на дух не переносил систему. И считал, что главное её проявление — мармеладные мишки, которых он терпеть не мог, но при этом продолжал их жевать, давая себе новую пищу для размышлений. И, возможно, это и давало ему жизненную силу. Виктору Афанасьевичу было шестьдесят девять лет, когда ему поставили стремительно прогрессирующую болезнь Паркинсона. Согласно прогнозу врачей, у него оставалось полгода до полной потери контроля над собственной моторикой. Но Виктор Афанасьевич уже опустил руки. Выглядел он вполне на свой возраст, если не моложе, да вот только болезнь заставила его резко отказаться от привычных ему способов времяпрепровождения. Он и ранее не видел смысла во встречах с именитыми людьми из высшего света, которые за долгие годы жизни осточертели ему до жути — впрочем, поскольку из альтернативы такому на ум приходило только приобщение к примитивной и, по его мнению, дикарской культуре пролетариата с телевизором и полуфабрикатами, то он считал гораздо более разумным оставить всё как есть. Болезнь Паркинсона, которая хоть и проявлялась, но ограничивала его не так сильно, как могла бы, стала поводом засесть в мягкое кресло в гостиной и смотреть на раскачивающие на ветру ветви столетнего дуба из окна его новой однокомнатной квартиры — того, ради чего он работал всю жизнь и что, по мнению тридцатилетнего и сорокалетнего Виктора Афанасьевича, сделало бы его по-настоящему счастливым. Во время его посиделок на кухне хозяйничала Агафья. В браке они провели около тридцати лет, которые Виктору Афанасьевичу запомнились как пару недель. Он предпочитал не оставлять воспоминаний. Съездили куда-то, посмотрели, погуляли — пункт пройден, вопрос закрыт. Что именно с ними происходило, он и сам толком не знал. Проблем с памятью никогда у него не было, да вот только запоминать он не хотел. Но Агафья запоминала. Коллекционировала фотографии в крупный альбом с кожаным переплётом, делала подписи, что, где и когда, а на вопросы немногочисленных гостей, откуда у них взялся тот или иной предмет интерьера, давала подробные и развёрнутые ответы в противовес викторовскому «да чёрт его знает». Иногда Виктору Афанасьевичу надоедало смотреть на дерево, и он вставал с кресла и шёл на кухню, узнать, чем там промышляет Агафья. То она опрыскивала фикусы и традесканции на окне, то раскладывала салат по красивым тарелочкам, то открывала очередную внеплановую упаковку с мармеладными мишками, что сопровождалось возмущением со стороны Виктора Афанасьевича, который спустя десять минут в любом случае уплетал их за обе щёки. Агафья к этому привыкла. Так было изо дня в день. Лишь немногочисленные гости хоть как-то скрашивали её рутинные обязательства, напоминали о её заботливости и хозяйственности, благодарили за то, что она все эти долгие годы была опорой для своего мужа и что не бросает его даже в состоянии болезни. Впрочем, Агафья предпочитала не задаваться вопросом, выбирала ли она такую жизнь. Утром в субботу Агафья сообщила Виктору Афанасьевичу, что к ним собирается заехать Матвей Викторович. — Пусть заезжает, — ответил он, не отрывая взгляд от дерева. — Сказал, что к двум, но может задержаться, — добавила Агафья. — Очень на него похоже, — прозвучало в ответ. Агафья тихо покачала головой и отправилась на кухню нарезать салаты, на этот раз с чуть большим количеством болгарского перца. Для каждого из немногочисленных гостей она немного меняет рецептуру, учитывая их личные предпочтения. В случае Матвея Викторовича таким предпочтением был болгарский перец. Виктор Афанасьевич болгарский перец не любил. Впрочем, его наличие или отсутствие на восприятие им агафьиных блюд особо не влияли. Матвей Викторович прибыл к трём часам. Он поехал на трамвае, которому пришлось поменять маршрут из-за обвалившегося дерева во время недавнего урагана, поэтому его дорога заняла на час дольше обычного. — Дерево до сих пор не убрали? — это был первый вопрос, заданный Виктором Афанасьевичем Матвею Викторовичу. — Нет. И, судя по всему, не собираются, — ответил Матвей Викторович, присаживаясь на край дорогого кожаного дивана, стоящего напротив кресла Виктора Афанасьевича. — Очень на них похоже. Виктор Афанасьевич оторвал взгляд от дерева и мельком взглянул на Матвея Викторовича. На нелепую пурпурную пуговицу посреди его синего пиджака в гусиную лапку. — Сколько раз я говорил тебе убрать это? — Двенадцатый пошёл. — И что, до сих пор ничего не понял? — Не-а. Матвей Викторович перевёл взгляд на дерево за окном. Могучий столетний дуб. С пожелтевшими листьями, время от времени уносимыми порывами ветра. Лёгкая морось дождя, барабанившая по стеклу. И звуки свистящего чайника с шаркающими по кухонному линолеуму тапочками Агафьи. — Там скоро уже? — крикнул Виктор Афанасьевич, поглядывая в сторону кухни. — Пять минут, — послышалось оттуда. Ровно через четыре минуты и пятьдесят секунд в комнату вошла Агафья и поставила две оранжевые чашки с зелёным чаем на журнальный столик, расположенный между креслом и дорогим кожаным диваном. — Печенье принести? — спросила она. — Мне хватит. А ему тем более, — ответил Виктор Афанасьевич. — А у меня подарок есть для вас, — говорит Матвей Викторович. Он быстренько отошёл в коридор и вернулся обратно со своим чемоданчиком-дипломатом, из которого достал маленький кусочек вощёной бумаги. Агафья подошла к нему и стала рассматривать, как Матвей Викторович разворачивал кулёк. Виктор Афанасьевич смотрел на это отрешённым взглядом. В кульке оказалось двести граммов жмеринских мармеладных мишек. — Какая красота! — восхитилась Агафья, — подождите пять минут, я выберу для них самую лучшую вазочку! Матвей Викторович отдал ей кулёк. Агафья ускакала на кухню, и тот сел обратно на край дивана. Взял в руку чашку, отпил немного и взглянул на Виктора Афанасьевича. Тот смотрел опять на дерево, затем перевёл взгляд на него. — Как Жмеринка? — Нормально. — Не затопило её там окончательно? — Нет. — Ясно. А розы ещё не все завяли? — Не знаю. — А то я слышал, что в Жмеринке сейчас с розами напряжёнка, нужно поосторожнее быть. — Наверное. Не знаю, честно. Мне розы никогда не нравились. Матвей Викторович отставил чашку и взял салфетку из стоявшей на журнальном столике салфетницы. Он начал крутить её в руках, поочерёдно то складывая пополам, то разглаживая обратно. — Чем занимаешься? — Работаю. — Тем же, кем и раньше? — Ага. — Не надоело ещё? Матвей Викторович, отвлёкшись от салфетки, взглянул на Виктора Афанасьевича. — Нет, — и после минутного молчания обратно вернулся к своему занятию. В этот момент в комнату вернулась Агафья. В руках у неё была хрустальная вазочка, дно которой заполняли двести граммов жмеринских мармеладных мишек. Она достала салфетку из салфетницы и поставила её по центру журнального столика. — Какая красота! — воскликнула Агафья, пододвигая к столику табуретку, до этого стоявшую в другом конце комнаты. — Ну да, — сухо ответил Виктор Афанасьевич. Агафья посмотрела сначала на супруга, затем на гостя. — Кстати, Агафья Семёновна, — сказал Матвей Викторович, делая очередной глоток чая, — вам очень идёт новая причёска. — Спасибо большое, эту завивку я делала в новом салоне, — ответила она, легонько поглаживая свои кудряшки, — Кстати, а что же мы со сладкого начали? Я же вам салат сделала! — Я, пожалуй, с собой заберу. Ненадолго заехал, сами понимаете. — Конечно, конечно, сейчас всё будет, — и Агафья снова убежала на кухню. Виктор Афанасьевич молча смотрел на Матвея Викторовича, который уже отложил салфетку и принялся поочерёдно расстёгивать и застёгивать пурпурную пуговицу на синем пиджаке с гусиной лапкой. — Зачем мишек принёс? — наконец, спросил Виктор Афанасьевич. — Тебя порадовать. — Ты же знаешь, что я их терпеть не могу. — Но продолжаешь есть. — Я терпеть не могу всех, кто мне их приносит. — И Агафью тоже? — Это другое. Ей можно. А остальные люди посредством такого жеста провоцируют меня на свершение греха. — Ну и на какой же грех тебя хочу спровоцировать я? — А чёрт тебя знает. В жизни полно грехов. И уж поверь мне, хочешь того или нет, но вот конкретно ты в них утопаешь. Я тебя предупреждал. Обидно только, что всё оказалось попусту. — Ну спасибо. Мне мишек обратно с собой забрать? — Нет. Виктор Афанасьевич потянулся к вазочке. Трясущимися руками он осторожно обхватил её и потянул к себе. Матвей Викторович перевёл взгляд на столетний дуб. Кому-то другому он точно предложил бы свою помощь и подал бы вазочку. Но в случае с Виктором Афанасьевичем он прекрасно знал, что никакая помощь тому не требуется. Виктор Афанасьевич положил вазочку к себе на грудь и начал уплетать мармеладки одну за другой. Он медленно пережёвывал каждого мишку, двигая челюстью из стороны в сторону. Проглатывая очередную мармеладку, он закрывал глаза от удовольствия. Его шея немного вытягивалась — казалось, что он пытался дотянуться до абсолютного счастья, такого близкого и доступного. И ради продления этого ощущения он продолжал своей трясущейся рукой перекладывать в рот мишку за мишкой, упиваясь наслаждением и забывая про Матвея Викторовича, Агафью, столетний дуб и розы в Жмеринке. Как только вазочка закончилась, он потянулся к столу и попробовал её поставить обратно, но руки тут же затряслись, и вазочка упала на пол. Ковёр смягчил падение, поэтому она не разбилась, а укатилась в сторону. Виктор Афанасьевич привстал с кресла и направился в её сторону, но тут же у него закружилась голова и ноги стали немного подкашивать. Он сделал два шага в сторону вазочки и поскользнулся, упав в непосредственной близости от неё. С каждой секундой разум его становился всё мутнее и мутнее, ворсинки ковра и хрустальная вазочка с сахарными крупинками входили и выходили из фокуса. Виктор Афанасьевич попробовал привстать на локти, но его тут же вырвало на ворсистый ковёр. И тот, полностью обессиленный, рухнул в собственную рвоту, в которой можно было разглядеть пережёванных мармеладных мишек. Матвей Викторович молча сидел и поглядывал то на часы, то на всё происходящее в комнате. В течение пяти минут Виктор Афанасьевич время от времени мычал и дрыгался в порывах боли, но потом резко затих. Матвей Викторович опять глянул на часы, потом встал, оттряхнул пиджак, взял в каждую из рук по чашке и направился на кухню. На кухне была Агафья, которая стояла, облокотившись о стену, смотрела на фикусы и традесканции и держала в руке недокуренную сигарету. Над плитой работала вытяжка. Матвей Викторович зашёл, поставил чашки и выключил вытяжку. Агафья взглянула на него и потушила сигарету о фикусовый лист, затем кинулась к нему в объятья. Матвей Викторович аккуратно усадил Агафью на стул. Затем он расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана пачку денег и документ в файлике, положил их на колени Агафьи. Она взяла документ в руку и про себя прочла. Нотариально заверенный отказ от наследства. — Я пойду. На трамвай опаздываю, — сказал ей Матвей Викторович. Агафья смиренно кивнула головой. Матвей Викторович ненадолго вернулся в комнату за чемоданчиком-дипломатом, а потом обратно зашёл на кухню. Он приоткрыл чемоданчик и попробовал положить туда завёрнутые контейнеры с салатом с болгарским перцем, но те никак не помещались. Матвей Викторович взглянул на Агафью, та махнула рукой. Тогда он выставил контейнеры обратно, а также достал из чемоданчика фетровую шляпу горчичного цвета и надел её. Агафья, не отрывая от него взгляда, слегка улыбнулась. — Нравится? — спросил Матвей Викторович. — Прелесть, — ответила Агафья, — Не красота. Прелесть. Матвей Викторович пожал ей руку. Агафья, сидя на стуле, слегка его приобняла. Через минуту дверь захлопнулась. Ещё через пять минут за окном загудел трамвай. Порывы ветра прекратились. Со столетнего дуба упал последний жёлтый лист.