ROT

      Воздух тяжелый, грубый, давящий. Вокруг гробовая тишина, настолько пронзительная, что буквально сжимающая все внутри, сопровождая сие действие тихим и раздражающим звоном. Чан чувствует себя так уже давно; одинокий, напряженный, прижатый и беспомощный.       Все вокруг сжимается вокруг него, создавая метафорический гроб, душащий его, как будто это и не гроб вовсе, а скорее деревянный ящик, в который хочется поскорее уже засунуть Чана и забыть о нем. Чан бы и сам не отказался.       Так уж вышло, ему часто снилось, как он умирает. Ему не снилась героическая смерть, не снились пышные похороны, он не слышал плача родных, он просто… умирал. Без какой-либо грустной истории, даже без попытки глупо пожертвовать собой ради других, просто беспомощно и жалко, как, в целом, он и представлял это.       На Дзёдоси нет привычки устраивать пышные похороны, и это, вроде как, совершенно нормально. Люди тут умирают тихо, да и деньги для этого требуются, а это не очень приятно.       А если бы Чан реально умирал, кто бы пришел к нему на похороны?.. Соён, может Минхо с Сынмином. Гисок. Уджин?..       Нет, нет, Уджин бы не пришел.       А еще Чанбина бы там не было. Ну и хорошо, наверное. Чану бы не хотелось, чтобы Чанбин видел его так. Хотелось бы выступать перед ним как кто-то, на кого Чанбин может положиться, но…       Кого он обманывает? Он не сможет ничего сделать.       Чан открыл глаза, уставившись на дырявый деревянный потолок. Гнилой, покрытый плесенью и какими-то царапинами, навевающий тоску одним своим видом. Несмотря на то, что Чан явно спит, напряжение его не отпускает, и он чувствует себя, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться.       Для Чана процесс размышления и самоунижения не заканчивается, когда он закрывает глаза, и потому он использует это недолгое время, чтобы и дальше размышлять над всем произошедшим.       Тугой, сжимающийся гроб не хочет отпускать Чана, заставляя пялиться на потолок и дальше. Чана это раздражает, и он пытается закрыть глаза, но во сне это не помогает, и зияющая белая дыра все еще сверкает сверху, слепя Чана.       Чан правда иногда думал о том, что будет, если он умрет еще на Дзёдоси. У него нет семьи, никто не будет говорить о нем, как о любящем муже, поддерживающем отце, любимом сыне. Есть ровно один человек, который на вопрос, кем был для него Чан, лишь отведет глаза и отмахнется, сказав, что это слишком личное.       Чан — друг. Он правда считает, что нельзя давать неприятностям, очерняющим душу, давать выливаться на других людей, прожигая дыры в хрупких сердцах. Он рад тому, что многие готовы назвать его своим другом, несмотря на то что он не всегда даже называл свое реальное имя этим людям.       Чан не боится доверяться людям, и в этом его благословение и его же проклятье. Не доверяй он людям, он бы не обрел и укрытие у Гончих, и доверие со стороны церкви, и комнатушку в «Когте». Чан правда считал, что никто никогда по-настоящему не предавал его. Да, было такое, что он считал предательством что-либо, что любой другой посчитал бы обычной неприятной ситуацией, но Чан верил в честность людей.       Может, он просто был глуп и наивен? Кто знает.       Чан вздохнул и с трудом вырвался из явно слишком узкого гроба, услышав характерный треск. Он находится в небольшой каморке, которую он хоть и смутно, но помнит. Возможно, тот пожилой мужчина, который должен был тут сидеть, уже лежит среди своих подопечных… это даже иронией назвать нельзя. Слишком очевидный исход.       А вокруг — кладбище. Несмотря на атмосферу, место спокойное, погружающее в какое-то подобие умиротворения. Куда спешить, от чего прятаться, если исход всех ждет один и тот же?       Однако, это скорее вызывало неприятную горечь в горле. Разве не было бы грубо уравнять скончавшегося в младенчестве ребенка и прожившего долгую, полную впечатлений жизнь старика? Разве вернет кто на той стороне Чану все те дни, которые он провел в растерянности и напряжении, виня себя во всем и тоскуя по любимому?       Чан взял фонарь со стола и, зажигая его, отправился в путь между маленькими, скромными могилками. Ему казалось, что теперь он еще больше похож на угрожающую, хмурую фигуру, Смерть в черном плаще… забавно, что его так воспринимали. Чан часто думал, что это амплуа — грубая ошибка и плод слухов, распущенных о нем по Дзёдоси.       Знакомых имен вокруг не было, но внимание Чана зацепил одинокий, неприкаянный каменный столбик, стоящий между могилками, как будто оказавшийся тут по ошибке. Чан поднял фонарь повыше и отправился к нему. В пронзительной тишине хруст сухих листьев под ногами казался оглушительным, хотя Чан и шел очень осторожно, не смея помешать покою тех, кого Дзёдоси отпустил на своих условиях.       Каменный столбик был быстро распознан, как еще одна могила, только такая, в каких кладут прах покойных членов Сикоку. Разумеется, такой могилы на этом кладбище не было и быть не могло, Сикоку держались особняком от других группировок.       Это был человек, которого Чан знал совсем чуть-чуть. Этот врезающийся в память образ человека, который наверняка любил, наверняка дружил, наверняка имел какие-то цели… умер. По вине Чана, если так подумать, хотя Чан никогда бы и не подумал об убийстве.       Как странно чувствовать эту гигантскую цену человеческой жизни в ровно тот момент, когда она обрывается. Так быстро заканчивается вообще все, что когда-либо могло начаться в жизни этого человека… от этой мысли становится не по себе.        Эта могила изредка мелькала во снах Чана, как будто напоминая ему о том, что он косвенно стал виной смерти человека. Неосторожность и трусость стали этому виной.       Чан нервно прикусил губу, чувствуя в этой пелене нереалистичного мира хоть один знакомый, настоящий привкус засохшей крови. По щеке стекла обжигающе горячая слеза, хотя грустно Чану не было. Он не скорбел, глупо было бы скорбеть по едва знакомому, так еще и не очень-то дружелюбно настроенному человеку. Тем не менее, ему было противно от того, что на его руках чья-то кровь.       — Мне жаль, — сипло прошептал он себе под нос.       — Тебе бы могло быть жаль еще кое-кого, — раздался сзади знакомый, немного резковатый голос.       Чан не хотел оборачиваться. Разумеется, этот человек не прекращал ему сниться ни на одну ночь. Чан ненавидел это. Эти сны никогда не были хорошими.       — Ты боишься посмотреть мне в глаза, Чан?       Этот голос необычно тихий для его владельца. Хрипловатый, немного суровый, непрощающий в своей прохладности, Чан очень редко слышал этот голос таким…       — Боюсь, — тихо признался он.       — Чан, обернись.       Тот проигнорировал, лишь неловко поведя плечами и упрямо уставившись на могилу. В горле сжался ком, а глаза нехорошо потеплели, предвещая поток слез. Чан не хотел этого. Он не мог заплакать так жалко, так трусливо…       — Чан.       Спокойно, не требовательно. Скорее напоминает о том, что владелец этого голоса редко так разговаривает, и, если он так настойчив, это значит, что дело действительно важное. Чан, однако, игнорирует его все так же, даже делая неуклюжую попытку уйти, но ноги заплетаются друг о друга и остаются на месте, словно начиная тонуть в песке.       — Волчонок, — голос сдается и говорит очень мягко, именно так, как это бы сделал он.       Чан всхлипывает непозволительно громко и робко оборачивается, поджимая голову к плечам, как напуганный щенок. Прохладный ветерок и тягучая тишина кладбища покидают его, оставляя наедине с тем, с кем бы он с гигантским удовольствием остался наедине по собственной воле.       Кладбище и само пропадает. Остается только пустая, темная комната, освещенная лишь из щели в потолке. Посередине, как на жертвенном алтаре, сидит на стуле Чанбин. Его руки связаны за спиной, прижаты к занозистому дереву, но его взгляд этого не показывает. Все тот же гордый и непоколебимый взгляд, сквозь который, к сожалению, Чан прекрасно видит страх.       — Волчонок, — шепчет Чанбин, поднимая взгляд на Чана. — Это действительно работает лучше, чем твое настоящее имя.       — Для меня между этими именами нет разницы, — вздыхает Чан, вытирая с щек слезы. — Бинни, почему это продолжает мне сниться?       Чанбин лишь пожимает плечами и говорит с фальшивым равнодушием:       — Ты знаешь, что делать.       Чан вздыхает рвано, делая несколько тяжелых, неохотных шагов по деревянному полу. Черный плащ спадает с него, скатом расползаясь по полу. Чан не хочет этого делать, но он по своему опыту знает, что, если он этого не сделает, будет только хуже.       Перед ним стоит деревянная миска и пара палочек, но миска не наполнена чем-то, чем Чан хотел бы накормить своего любимого. Это лед — нереалистично аккуратные, чистые кубики льда, сверкающие в единственном луче света так, как будто это набор кинжалов, которыми Чан будет безжалостно пытать своего возлюбленного.       Он дрожащими пальцами берет палочки, кое-как ухватывая их.       — Почему я делаю это?..       — Не думай об этом, — советует Чанбин, хмурясь. — Давай сделаем это быстро.       Чан ухватывает кубик льда палочками. Конечно, тот должен был бы выскользнуть, но он упрямо остается, не давая Чану задержать происходящее.       Чанбин зажмуривается и неуверенно приоткрывает рот.       — Мне кажется, я не должен идти на поводу у своего кошмара, — шепчет Чан сипло, но его руки против своей воли подносят лед к губам Чанбина.       Чанбин явно не готов делать ничего, чтобы ускорить этот процесс, да и не может; в конце концов, это же сон Чана. У Чана же дрожат пальцы, а по щекам снова текут контрастирующие горячие слезы. Он смотрит на этот кусок льда и сипит:       — Может, стоит просто подождать, пока лед растает?..       — О нет, этот лед не растает, — буркнул Чанбин. — Просто сделай это.       Чан всхлипнул, но зажурился и всунул палочки в рот. Чанбин хрипит, лед пропихивается по его горлу, и несмотря на то, что Чан не делает ничего, чтобы ухудшить страдания своего возлюбленного, ему кажется, что это его вина. Он хочет сделать что-то, помочь ему, спасти его!..       Но он не может. Он должен продолжать.       Второй кубик. Чанбин хрипло кашляет, острый лед царапает его рот изнутри, и Чан это чувствует.       Чан трясется, перед его глазами все плывет. Все, на чем может концентрироваться взгляд Чана — эти сраные палочки с зажатыми между ними кубиком льда.       — Бинни, я больше так не могу… — скулит он жалобно, как будто это он сам глотает лед.       Чанбин глотает и кашляет, зажмурившись. По его подбородку текут темно-красные струйки, и Чан изо всех сил пытается отвести взгляд, но просто не может.       — Попроси меня остановиться! — просит Чан не просто жалобно, но и жалко.       — Я не могу… — сипит Чанбин. — Ты же знаешь, у меня нет никакого права это прекратить…       — Это несправедливо.       — Безусловно. Давай, еще один, я смогу, я смогу… — Чанбин храбрится, пытаясь выглядеть лучше, чем он есть. Испачканный в крови подбородок и дрожащие губы этому не помогают.       — Я не могу, — эхом отвечает Чан, обессиленно опуская палочки. — Бинни, я не могу. Тебе больно. Я… я понимаю, это просто кошмар, но…       — Тебе нужно, — твердо отвечает Чанбин, смотря на него исподлобья твердым, неумолимым взглядом. — Ты должен.       — Кому?       — Откуда я знаю?       Чан сдается, делает глубокий вдох и всовывает третий кубик в истерзанное горло Чанбина, пытаясь просто не думать об этом. Просто не думать. Пожалуйста.       Чанбин кашляет и отплевывается, но не говорит ничего Чану. Как будто он воспринимает это как должное… то, что его любимый причиняет ему боль.       — Бинни, я такой мудак, — тихо шепчет Чан.       — Это… это просто сон, — тяжело дышит Чанбин. — Не воспринимай это всерьез. Все хорошо… я буду в порядке.       — Ты обещаешь? — жалобно, почти по-детски спрашивает Чан.       — Я обещаю.       Чан срывается и ревет, обнимая Чанбина и целуя его в губы.       — Прости, прости, я тебя так люблю…       Шум в ушах пропадает, и Чан просыпается на матрасе, лежащем на полу. Несмотря на то, что тягучее чувство сна пропало, кровь на губах и слезы остались. Чан вздыхает и вытирает лицо, вставая с пола.       Джисон спал в кровати, сопя и обнимая кусок одеяла. Чан не хотел, чтобы Джисон проснулся и увидел его в таком жалком состоянии, так что он осторожно вышел из комнаты.       Маленький внутренний дворик трактира был слабо освещен светом на удивление яркой, полной луны. Будь Чан волком, он бы завыл во весь голос, чтобы все знали, как ему сейчас мерзко на душе.       Накапавшая в металлический поддон вода прекрасно справилась с тем, чтобы отмыть лицо Чана. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Очень сильно хотелось.       — Я бы хотел, чтобы Бинни знал, что я пытаюсь, — прошептал Чан, надеясь, что где-то за его спиной пролетела падающая звезда.       Он пытался, пока его любимый страдал. Это было так неправильно и несправедливо. Если бы только Чан не предавался трусости…       …однако, жертвовать жизнью дорогого человека ради плана, который, возможно, даже не сработает — глупо и безответственно.       Чан не справлялся в одиночку. Ему нужен был кто-то опытный, кто ему поможет. Но делить их длинную, трепетную историю любви с кем-то еще? Чан не мог это себе позволить. Это мало того, что неприятно, так еще и небезопасно. В конце концов, никто еще не воспринимал его греховные пристрастия хорошо.       Кроме Минхо. Но там другая история.       Чан закрыл глаза и протер свое лицо подолом рубашки. Он давно не рассматривал себя в зеркало, но наверняка на нем уже лучше стали видны синяки и красные пятна. Может, даже та царапина на побледневшей щеке проявилась.       — А полюбит ли меня Чанбин снова таким? — хмыкнул он.       Ладно, нет, Чанбин примет его любым. А ведь не стоило бы. Чан вернется к нему потрепанным, нервным, постоянно плачущим и бледным… Чан другой.       Но и Чанбин ведь не остался тем же. Наверняка он стал только лучше.       Вернувшись в комнату, он прошел за свой стол и включил настольную лампу, трещащим и дрожащим светом освещающую рабочий стол. Он вытащил новый лист бумаги, который он тоже взял из типографии, и начал записывать чернильной ручкой то, что хотел бы сейчас сказать Чанбину.       Про Джисона, конечно. Про некоторые новости. Про воспоминания… но не про кошмары. Это не совсем то, что он хотел бы рассказать Чанбину. Пусть он хотя бы от писем Чана чувствует себя чуть-чуть легче.       И про утечку информации Чан тоже не станет рассказывать. Уже просто из соображений конфиденциальности.       Закончив, Чан отряхнул ручку и аккуратно спрятал письмо, написанное, кажется, трети на две точно. У него никогда не хватало терпения ждать ответа, потому что слов было очень много. Как будто бы их стало только больше, когда он перестал иметь возможность их выговаривать.       Он прекрасно знал, что, заснув, он лишь попадет в еще один кошмар. Потому что он не имеет права на спокойствие даже во снах, пока его любимый страдает из-за него. Но тем не менее, спать надо было, так что он лег обратно и закрыл глаза.       Может, эта ночь пощадит его и ему вообще ничего не приснится. Хотелось бы.       Чан слушал, как Джисон на кровати ворочается, поскуливая что-то себе под нос. Как беспокойный щенок. Очаровательно, но Чан не мог не волноваться — отвлечься от снов было бы хорошо в любом случае.       — Х-хён… — пробормотал Джисон приглушенно.       Странно. Было ли у этого «Хёна» вообще какое-либо известное Джисону имя?.. Он был просто «старшим товарищем», к тому же достаточно дерьмовым. И не было похоже, чтоб у Джисона был кто-то еще.       — Получается, у нас у обоих нет биологической семьи, как таковой… — пробормотал Чан. — Интересное совпадение.       Сон к Чану не приходил.

***

      Джисон, вообще-то, проснулся от этих слов. Он приоткрыл глаз, посмотрев на явно бодрствующего Чана, но остался лежать неподвижно, наблюдая за ним.       Чан, однако, явно что-то заподозрил и присел на кровати, вглядываясь в лицо Джисона. Тот, по инерции, замер, как испуганный зверек, вжавшись руками в одеяло и неловко устанавливая зрительный контакт. Он не боялся Чана, он знал, что тот не заорет и не зашипит на него, не сгонит с кровати и не выгонит черт пойми куда…       И все же.       Чан прищурился, скрестив руки на груди и мягко спросив:       — Признавайся, я тебя разбудил своими шуршаниями?       Джисон неуверенно кивнул, отводя взгляд. Чан усмехнулся и, встав с матраса, подошел к нему, садясь на край кровати. Тот ничего не ответил, лишь продолжил смотреть на него растерянными, сонными глазами.       — Я тебя немного отвлеку от сна, может? А то уже недели две точно знакомы, а почти ничего друг про друга не знаем.       Джисон пожал плечами. Сон все равно ушел, работать завтра ему бы не пришлось, а разузнать что-нибудь про Чана, честно говоря, хотелось. Он сел на кровати и сказал тихо:       — Это… это вариант.       Чан улыбнулся, наклонив голову. Джисон все еще не чувствовал себя правым за доверие этой улыбке. Он не должен был улыбаться в ответ, не должен был демонстрировать, что ему тоже нравится это взаимодействие… и все же, он улыбнулся в ответ, как и всегда.       — Ты как вообще, всю жизнь на Терьеров проработал? — спросил Чан отвлеченно. — Или было еще что-то?       — Не-а, только Терьеры, — пробормотал Джисон, садясь поудобнее и поджимая колени к груди. — Я был разносчиком, сколько себя помню.       Чан многозначительно хмыкнул, после чего ответил в шутливо-старческой манере:       — А я в твоем возрасте уже много чего попробовать успел, между прочим! И на кладбище поработал, и в Гавани, и в мафию подался… — никакого нравоучения в его тоне не было, он явно пытался настроить Джисона на дружескую беседу.       — Ну, я не столь же продуктивен, — хмыкнул Джисон, усмехнувшись. — «Хён» говорил, что если я буду просто делать, что мне говорят, и не лезть, куда не просят, то я смогу добиться относительного успеха… ну, для разносчика.       — Сомнительная карьера, — заметил Чан. — Не сомнительнее, тем не менее, чем большинство работ на Дзёдоси.       — Да, но мне-то откуда знать, врал он мне или нет? За неимением альтернативы он был моим авторитетом, знаешь ли.       — Да нет, тут-то все понятно… он тебе кто вообще? Старший брат?       — Не дай Господь, — выпалил Джисон, нахмурившись. — Просто… ну… я был под его командованием. Это все.       — Давно угрозы избиением и исполнение этих угроз считаются командованием? — пробормотал Чан.       Джисон замолчал, начав нервно теребить тонкую простыню пальцами. Несмотря на то, что он не мог не согласиться с Чаном, оскорблять «Хёна» напрямую он не решался.       — Я-я не знаю. Я просто привык считать его своим начальником, — промямлил он смущенно.       — Не могу не понять. Мне тоже было сложно признать, что мой босс — плохой человек, а не просто жесткий и хладнокровный, — вздохнул Чан.       Джисон поднял на него взгляд, невольно заинтересовавшись. Силуэт Чана на фоне слабого света из окна казался не угрожающим, но все же производящим какое-то ощущение… уважения? Несмотря на то, что его тело явно знавало и лучшие годы, Джисон мог легко поверить в то, что эти уставшие, тяжелые руки в состоянии задушить кого-то в порыве злости. Для него это было признаком правого человека, как-никак.       — И как ты относился к этому? — спросил Джисон тихо, зажав хлипкую подушку со скомканным внутри, почти каменным наполнителем. — К тому, что ты работаешь на…       — На Со Гвансона? — уточнил Чан, приподняв бровь. — Признать, что под его главенством вряд ли происходит что-то хорошее, было нелегко. Я до последнего себя обманывал. Ты будешь смеяться, но в мафию я пошел из чистейшего желания сделать что-то хорошее для Дзёдоси.       Джисон не стал смеяться. Ситуация в целом была ему понятна; для любого жителя Дзёдоси появившийся в нужный момент член какой-либо из группировок мог оказаться в равной степени спасением и добивающим фактором. Он мог прострелить ему голову, а мог и помочь вернуть украденный кошелек. Наверняка Чан думал, что эти решения всегда зависят от самого члена мафии, но…       — Ты не подумай, глупым я никогда не был, — вздохнул Чан. — Я знал о жестокости этого человека, я слышал, что однажды он держал взаперти какого-то парня четыре дня, оставив его наедине с темной комнатой и капающей с потолка водой…       — Как те пытки из Древнего Китая? — поежился Джисон. Ему что-то рассказывали про то, что это могло заставить любого сойти с ума. — И… за что он так?       — Он отказывался выдавать ему местоположение склада с оружием, — коротко ответил Чан. — Это было в один из тех периодов, когда терки между Мастиффами и Гончими ужесточались, и оба босса готовились к чуть ли не полноценной войне… В общем, да, я никогда не испытывал иллюзий. И все же, мне казалось, что возможности которые я получу благодаря этому человеку по своей ценности превышают ценность моей… совести?       — Тебе разве казалось, что ты сможешь избежать участия в этих пытках? — спросил Джисон тихо. По его скромному мнению, это было довольно наивно.       — Ты правда полагаешь, что я думал об этом? — с легкой горечью усмехнулся Чан. — Нет, нет. Я был наивным, самоуверенным подростком, которого по какой-то причине заметил Со Гвансон.       Джисон продолжил смотреть на Чана, ожидая продолжения этого монолога, но Чан лишь молчал, думая о чем-то. Возможно, он предался воспоминаниям, которые не хотел озвучивать, Джисон уже успел понять, что это вошло у него в привычку.       — А у тебя был… кто-нибудь еще? — спросил он Джисона, прервав тишину. — Не знаю, хотя бы друг?       — Ну, я знал несколько ребят среди разносчиков, — пробормотал Джисон. — Но их обычно отправляли дальше, чем меня, в другие части Дзёдоси. Они были немного старше меня, и…       Он замолчал, немного в растерянности. Он никогда и не чувствовал потребности дружить с ними. Их он тоже боялся, в конце концов. Вдруг он с ними будет делать что-нибудь вместе, а они заложат его «Хёну»? Брр.       — Проще говоря, у тебя были только тот мудак и… твой босс, полагаю? — спросил Чан.       — Я видел его всего несколько раз в месяц. Я лишь отчитывался перед ним, вот и все.       — Какой кошмар. Неудивительно, что ты такой шуганный, — буркнул Чан, поморщившись. — Имей я кого-то вроде того идиота в качестве своего единственного собеседника…       Джисон невольно прикусил губу, почувствовав в горле неприятный ком. Быть, хоть и не со зла, обвиненным в трусости, как он расценил слова Чана, ему не очень-то нравилось.       — Извини, — быстро ответил Чан, заметив выражение лица Джисона. — Я имею в виду… ты же в этом не виноват.       — Нет-нет, ты прав, — нехотя признал тот. — Просто… я иногда чувствую себя таким трусом. Например, когда я остаюсь с тобой, потому что, ну…       «…потому что ты можешь меня защитить», — эти слова не срываются с языка Джисона, но он определенно имеет их в виду.       Чан улыбнулся, посмотрев на него и наклонив голову. Его улыбка показалась Джисону очень грустной, как будто он хотел что-то ему сказать, но не стал озвучивать свои мысли.       Чан лишь неловко похлопал его по плечу, после чего перевел тему:       — Тебе как вообще, нравится тут?       — Да? — неуверенно пожал плечами Джисон. — Господин Пак хорошо ко мне относится. Да и Тэхен довольно… ну… приятный?       — Тэхен? Тот парнишка, который работает вместе с тобой? — спросил Чан. — Помню его. Я с ним редко пересекаюсь, честно говоря.       — Почему? Ты ему не доверяешь?       — Нет, просто он показался мне очень воспитанным молодым человеком. Наверняка ему не понравится проводить время в компании бандита в плаще и с изуродованным лицом.       — Но ты же сам создал себе такой образ?       — Безусловно.       Кстати, про уродование лица. Здесь уже у Джисона есть некоторые вопросы.       — А как ты научился рисовать такие реалистичные шрамы?.. Это же довольно сложно, нет?       Чан хмыкнул, пожав плечами и загадочно пробормотав:       — Меня научила одна моя подруга. Мы с ней работали вместе, и все еще изредка общается… готов поспорить, она даже знает мое местоположение.       — Ты ей говорил? — хмыкнул Джисон.       — Не-а, но она наверняка догадалась об этом по каким-то уликам, которые я сам не знаю, как оставил. Она очень умная.       Джисон невольно подумал, что вот она, причина, по которой Чан вынужден скрываться, вот тот человек, которому он столько пишет, но… Чан бы не стал скрывать это, разве нет? Это не что-то, что скрывают.       — Вижу, ты заинтригован, — заметил Чан. — Спешу тебя разубедить, мы бывшие коллеги и хорошие друзья. Эта девушка замужем за работой.       — Ох, понятно, — промямлил Джисон, зависнув с немым вопросом.       Он не будет спрашивать Чана, что это за человек. Если он это скрывает, значит, имеет на это свои причины. Главное, чтоб это не оказался кто-то сильно младше Чана. Потому что это мерзко, и, как понял Джисон, довольно распространено на Дзёдоси.       — Говоря о семье… у тебя есть какие-нибудь родственники или вроде того? Не могут же тебя не искать родные тебе люди, — спросил Джисон.       — Свою семью я собрал себе сам, — просто ответил Чан. — У меня просто никого нет. Так уж вышло, и я понятия не имею, как, но против ничего не имею.       — Твоя семья, судя по всему, разбросана по всему острову?       — Да, вроде того.       Чан небрежно потянулся к волосам Джисона и потрепал их, заставив последнего пискнуть и смущенно покраснеть. Он вздохнул и отвел взгляд, все еще не особо понимая, почему этот небрежный жест заставляет его чувствовать себя таким непривычно довольным.       — Спать уже хочешь? — спросил Чан.       — Нет, на самом деле, — пожал плечами Джисон. — Я понятия не имею, чего я хочу. Но не спать.       — Хорошо, тогда давай дальше тут сидеть, — пробормотал Чан, прислонившись к стене. — Потому что я заснуть не смогу. Мне сегодня снятся всякие мерзкие сны, — сказал он рассеянно. — Думаю, это как-то связано с погодой.       — По твоему лицу иногда кажется, что кошмары остаются с тобой вне зависимости от погоды, — заметил Джисон, но так же быстро, как и Чан до этого, добавил. — Извини.       — Я не обижен. Я действительно начал выглядеть погано, — буркнул Чан. — Как упырь какой-то. Скоро уже даже шрам рисовать не придется, чтобы людей отпугивать…       Он посмотрел на Джисона усталыми, тусклыми глазами, рассматривая его лицо.       — Все не могу понять, сколько же тебе лет… — пробормотал он, прищурившись. — Ты не против мне ответить?       — Двадцать…       — Ого, — Чан приподнял брови, посмотрев на него повнимательнее. — Двадцать лет… мне было столько же, когда мне пришлось начать всю эту канитель.       — Какое неприятное совпадение, — неловко сказал Джисон. — Я бы не хотел еще три года жить тут. Работать? Да, может быть. Но не жить.       — Я живу тут всего полгода. До этого я еще много где побывал… включая христианскую общину, помнишь?       — Ой, я забыл уже. Этот диалог был так давно…       — Всего две или две с половиной недели назад, — напомнил Чан.       — Ох.       За это короткое время Джисон полностью изменил свою жизнь, хотя все еще ощущал, что это лишь временное решение, и скоро его «Хён» придет к нему и заберет с собой, потому что никто не разрешал ему покидать работу…       И все же, он тут. И он с Чаном, что в любом случае лучше, чем быть с «Хёном». Даже если Чан — убийца. Плевать. Тот тоже был, и Джисона это вообще не смущало. Поножовщина точно не была привычным досугом для Чана…       — Ладно, тебе все равно нужно хотя бы полежать, — улыбнулся Чан. — А то завтра не сможешь пересечься с Минхо, потому что будешь уставшим.       — Минхо собирался прийти завтра?       — Он никогда не предупреждает. Он же как бродячий кот, заходит, забирает еду со стола и уходит, как будто все совершенно нормально, — заметил Чан. — Разве ты еще не привык?       — Нет конечно! Мы почти не знакомы! — пробормотал Джисон, прикусив губу. — Мне кажется, к его выходкам никогда не привыкнуть.       — Он флиртует своей непредсказуемостью, Джисон, — рассмеялся Чан тихо. — Вот такой вот он человек.       Джисон застонал и перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку и бормоча сдавленно:       — Не-е-ет… Не говори так…       — Джисон, он со всеми флиртует. Кроме… меня, может быть? Даже не знаю, считать ли это за оскорбление, — полушутя сказал Чан.       — Он не флиртует, он просто, ну… я не знаю, у него самое странное чувство юмора, которое я когда-либо ощущал на себе. Он вообще думает, прежде чем говорить, или просто озвучивает все подряд?       — О, это загадка даже для меня. Даже для него, может быть. Он просто… живет одним днем. Я могу тебе кратко пересказать, в чем его философия, он когда-то напился и пытался мне объяснить…       — Его пьяные бредни я наверняка еще успею послушать…       — И то верно.       Джисон перевернулся на спину, посмотрев на потолок и негромко спросив:       — А почему Уджин так напрягается, когда слышит о тебе? Я видел его, но как только он услышал, кто я, он почти сразу же ушел…       — О, ты видел Уджина…       Джисон поднял глаза на Чана, заметив, как его и без того тусклый взгляд потух окончательно. Он смотрел хмуро, пусто… у Джисона заскребло в груди. Если бы Чан смотрел так на него, он бы расплакался, как младенец.       — Угу, — промямлил он, уже пожалевший о том, что вообще упомянул это имя.       — Это мой… бывший коллега. Один из, — сказал Чан тихо. — И это тот человек, из-за которого я принял окончательное решение стать Волфчаном.       — Вы… поссорились?       — Это сложно назвать ссорой. Скорее, несовпадение идеологий, знаешь? Ничего особенного, просто он думает одно, а я — совсем другое. Вот и все.       На человека с другим складом мышления не смотрят так. Тут было что-то серьезное. Чан смотрел мертвым, пустым взглядом, не проявляющим даже злости. Просто… никаких эмоций. Совсем.       Джисон проглотил комок в горле, отведя взгляд от такого пугающего Чана. Если кто-то из Терьеров видел такого Волфчана, неудивительно, что они прозвали его Черным Дьяволом.       — Ты ненавидишь его?       — Можно с натяжкой сказать так, — пробормотал Чан. — Это недостаточно правдиво, чтобы я так и ответил, но и недостаточно ложно, чтобы я это отрицал с чистой совестью. Я не имею права злиться на него. Однако, я зол. Я в бешенстве. Раньше я думал, что со временем это пройдет, но я не могу отпустить это чувство.       — Я надеюсь, что я никогда не сделаю ничего, что бы тебя разозлило, — признался Джисон.       Чан моргнул несколько раз, возвращаясь к относительно нормальному взгляду, и перевел глаза на Джисона:       — Чего? Я тебя не возненавижу, я уверен. Просто не убивай людей без причины. Вот и все.       — Это действительно единственное условие?       — Абсолютно, — кивнул Чан. — Ни один человек не имеет права убивать другого человека, поэтому это крайняя мера. Это не что-то, что можно использовать просто потому, что так удобнее всего.       — Но причины для убийства все же есть?       — Да, полагаю. Иначе всей истории человечества бы не существовало, знаешь ли.       Джисон замолчал, кое-как укрывшись одеялом. Чан понаблюдал за ним и тихо спросил:       — Я тебя напугал?       Джисон не ответил, притворившись, что заснул.

***

      Чан грустно вздохнул, посмотрев на Джисона. Разумеется, он не спал. Какой сон после такого-то заявления…       Он тихо, почти неслышно ругнулся себе под нос, расстроенный тем, что напугал Джисона.       Подумать только, двадцать лет… Чан был готов поклясться, что в его возрасте он выглядел взрослее, честно говоря.       Хотя…       Чан мог вспомнить себя — завернувшегося в плащ, щуплого, продрогшего и плачущего. Он мог слышать стук своих ботинок о деревянные доски и хлюпанье грязи, шум ливня и свист ветра, подгоняющего его дальше, дальше, дальше…       Крестик царапается и болтается на груди, дыхание тяжелое и в горле колется, а в руках сжат медальон, самая ценная вещь, которая у него вообще сейчас имеется.       Чан казался сам себе таким маленьким, таким ничтожно мелким на этом большом острове, под этим гигантским, хохочущим небом, над этим огромным, бушующим морем, он казался сам себе потерянным диким зверенышем, убегающим от охотников…       Черт возьми, Чану вообще не казалось, что он взрослый, в этот момент.       Чан залез рукой под рубашку, достав медальон и погладив пальцем крышку. На ней какой-то красивый, но совершенно незнакомый Чану цветок, который он так и не смог распознать. Застежка закрыта наглухо, и, хотя она немного расшаталась, держит она крышку крепко, скрывая в себе то, что не нужно было видеть никому.       Чану не было интересно, что там, потому что медальон был для него ценным сам по себе. Потому что это была вещь человека, которого он любил, которую он доверил Чану, отдал ему, передав буквально частичку собственной души вместе с этим…       Чан прижал прохладный металл к губам, вздыхая. Слезы снова навернулись на глаза, но он их проигнорировал, потому что это не то, на что он сейчас хочет обращать внимание прямо сейчас.       Он слышал, что когда-то рыцари брали у своих возлюбленных какие-то безделушки, вроде носовых платков, клятвенно обещая, что вернут вещь обратно ее владелице, как только смогут, тем самым косвенно обещая, что вернуться живыми.       Чан пообещать ничего не успел. Но Чанбин ненавидел обещания. Он считал, что, если человек дает обещание, это значит, что Чанбин не доверяет ему и его действиям… может, потому что все обещания, данные Чанбину не тремя его друзьями, постоянно нарушались.       — Я вернусь, честно-честно. Я знаю, что ты ненавидишь обещания, но я вернусь. Но медальон не отдам, — прошептал он так, что даже сам себя слышал плохо. — Потому что я к нему привык. Он теперь символ моей веры… не хочешь же ты лишить меня веры, Бинни?..