Не позволено.

      Им было не позволено.       Каждая тайная встреча — величайший риск. Каждый трепетный взгляд мог обернуться смертной казнью. Каждое тёплое нарочное прикосновение грело сердце и скованную душу, но нарушало правило, выцарапанное на обратной стороне черепа.       Но, идя против системы, против руководства, против родителей, они всё равно видели друг в друге спасение. Они знали и верили, бесконечно и слепо верили, что выход есть, что когда-нибудь они окажутся в другом месте, где не будет страшно… жить. Только место это было слишком далеко, слишком непостижимо, но вера их не угасала. — Аркаш… — прозвучал родной голос. Аркаша опасливо выглянул из окна и, наткнувшись взглядом на знакомую фигуру, тут же вылез из комнаты. — Дорогой… — сорвалось с его губ, когда Марин влетел в его объятия.       У них было не больше пяти минут, пока родители снова не зайдут в его комнату. И как же в этот раз Аркаше хотелось сбежать.       Дрожащими руками они цеплялись друг за друга, вдыхали любимый запах, прикасались губами хоть куда, пытаясь хоть на каплю заполнить ту беснующую пустоту внутри. Их любовь согревала сердца, переплетала пальцы, вызывала столько чувств, что порой казалось, что ещё чуть-чуть — и они заискрятся. Их надежда пробуждала шёпот молодых наивных сердец. Их чистые светлые чувства точно вызвали бы зависть, если бы они могли кому-то рассказать о них. Их вера в светлое будущее побуждала к новым тайным встречам. И вместе с тем то отчаяние, разбивавшее розовые очки, заставляло целовать любимые губы как в последний раз, вынуждало не оглядываться на последствия, лишь бы ещё раз взглянуть в родные карие глаза и ласково провести самыми кончиками пальцев по заросшей щетиной щеке. — Аркаш, послушай, — тихо произнёс возлюбленный, глядя прямо в глаза. Аркаша чувствовал, что ничего хорошего Марин не сказал бы, а потому с силой сжал рукава его тёмной кофты в своих ладонях. — Нет… — Мне передали, что на нас наводят справки, — каждое слово давалось ему с отчётливым трудом, и Аркаша всё понимал, но не хотел верить, — нам нужно остановить всё это. Если нас увидят… — Пожалуйста, Марин, только не сегодня, только не так… — Аркаш, ты сильный мальчик, — прошептал Марин, не обращая внимания на то, что на глазах выступили предательские слёзы. — Я не хочу этого, но… пообещай мне, ради нас пообещай, — его срывающийся голос ломал что-то внутри Аркаши. Что-то действительно ценное. — Пока я не приду снова, пока ты не увидишь от меня знака, не говори никому ничего, не ищи меня, веди себя так, как надо, слышишь? — Марин уже смотрел не в глаза, а в душу, читая всего Аркашу как открытую книгу. — Я найду выход, мы будем жить. — Но, Марин, как же… — почти неслышно говорил Аркаша, не замечая стекающих по щекам слёз. — Доверься мне, — просил Марин.       Ответом служило соприкосновение дрожащих совсем не от холода губ.

***

      Стоя на заполненной зеваками площади в одной тоненькой тёмной кофте, Аркаша боялся, что не устоял бы на ногах.       Им было смешно. Они бросали в бедных девушек, познавших всю суть настоящей, правдивой любви, камни. И Аркаше тоже нужно было бросить.       Ему нужно было быть как все.       Она смотрела озлобленно. Ярко-голубые глаза врезались ему в память навсегда.       Она не кричала. Она держала её за руку до момента, пока тело не покинула жизнь. Она любила её так, как только могла, она защищала её и хотела любить открыто, чтобы каждый завидовал. Аркаша улыбался. Как все. Он так не хотел оказаться на её месте и молился, чтобы их история любви не закончилась точно так же.       И поздно ночью, когда спали родители, а в доме царила полнейшая тишина, он заглушал всхлипы подушкой и сжимал в пальцах тёмную тонкую ткань. С неё почти пропал родной аромат, но это всё, что у него осталось.       Его руки в крови и душа грязна навсегда. Он себя не простит. Ему и нет прощения, и он прекрасно это понимал.       Но он всё равно ждал его. Ждал весточки или хоть одного взгляда, но сколько бы он ни бродил по загнивавшему городу, он так и не увидел родного силуэта.       И надежда тихо-тихо тлела в его груди, мучительно медленно затухая.

***

— Кто такой Марин?! — шипел на него отец, взмахивая ремнём в неизвестно какой раз. — Я… я не знаю… — всхлипывал Аркаша, уже не уворачиваясь от ударов. Только вытирал окровавленными ладонями лицо от слёз. — Лжёшь! — Прости, отец… — шептал он, подставляя руки под свистящие удары. — Ты позор семьи. Видеть тебя больше не желаю, проваливай. — Но… — Никаких «но». С глаз моих долой.

***

      И он сбежал. Бродя по лесу у границы, он даже на долю не представлял, насколько рисковал. Но ему уже было абсолютно всё равно, что будет дальше, ведь внутри уже всё прогнило. Он не считал, что достоин жизни или прощения, поэтому он пробирался сквозь заросший лес, игнорируя боль по всему телу и новые царапины или ссадины. Он больше не хотел жить там, где только один выход — смерть.       Он устал видеть смерти, устал в них участвовать, он больше не мог видеть на своих ладонях кровь тех, кто хотел просто любить.       И на границе его поймали. — Стоять на месте, не двигаться.       Вовсе не нацеленный на голову автомат заставил его вздрогнуть, а смутно знакомый голос. — Марин?.. — прошептал Аркаша, не веря в то, что это правда он. — Тише, — произнёс он. Чёрная маска на лице покрывала всё, кроме глаз, но этого Аркаше хватило, чтобы узнать его. Того, ради кого он всё это время жил и делал грязь. Того, ради которого под рёбрами каждый день тлела надежда. Сколько лет прошло? Он же перестал верить… — Ни слова, делай вид, что мы незнакомы, — шептал он, надевая наручники. — Поймал? — послышался издалека чужой низкий голос. — Да, — ответил Марин, сосредоточенно глядя Аркаше в глаза. Его ладони держали аркашины в своих, и это согревало замёрзшее сердце. — Отлично, я тогда в «Бэ» пойду, — оповестил он и скрылся где-то в лесу. — Мой смелый мальчик, — прошептал Марин, и Аркаша не смог удержать дрожащих губ. — Тише-тише. — Я так скучал… — признался он, снова и снова пробегая взглядом по родным чертам. — И я… — ответил Марин. — Я знаю, где можно пересечь границу, иди за мной и не издавай ни звука. — Хорошо.

***

— Боже, как хорошо, что всё это закончилось… — сидя на твёрдой скамейке в маршрутке, везущей их в новую, пусть и не самую простую, но счастливую жизнь, произнёс Марин. Он ласково проводил мозолистыми пальцами по его ранам, размазывая мазь, пока Аркаша, устроившись холодным носом в изгибе его шеи, проваливался в сон от усталости.