Chapter three
19 марта 2025 г., 20:10
Декабрь 2025
Время летит с огромной скоростью. Сегодня мы в Лас Вегасе, за спиной первый концерт нового тура, а впереди ещё так много всего. Взбудораженной, взмыленной толпой рассаживаемся по машинам, бредя к ним почти вслепую. Видел, что в сети какое-то огромное значение придают тому, кто с кем уезжает. Что ж, правда такова, что никто из нас не выбирает этого сам. Всё гораздо проще: если ехать из дома, то везут нас согласно маршруту, просто подбирая мемберов по пути. Это же касается моментов, когда на тренировки везут кого-то из другого места. То есть, грубо говоря, если я находился на занятиях по японскому языку недалеко от дома Чимина, или же места, где он был, то и заберут нас двоих соответственно, что гораздо удобнее, чем гнать две машины. Но это дома. В туре же нас селят в один отель, и я на самом деле даже не задумывался, с кем и как ехать, если конечный пункт всегда один. Исключение — афте-пати и различные мероприятия после концерта, но это редкость, ведь в туре наше расписание и так довольно плотное и выматывающее. Вот и сейчас я оказываюсь в машине с Сокджином, чему на самом деле безумно рад. Но мы оба не планировали это заранее. И я даже представления не имею об остальных. Мы просто выезжаем, напоследок машем фанатам, скорее Джин, нежели я, но всё же. И после в комфортной тишине едем в отель. Сегодня в графике нет трансляции, а потому можно позволить себе расслабиться. Думаю, что неплохо было бы стереть косметику прямо в машине, сообщаю об этом Сокджину, и тот смеётся, говоря, что мы с ним уже такие деды, которым надо было селиться вместе. Я искренне смеюсь, подтверждаю это и хвастаюсь тем, что мне достался отдельный номер. Хотя да, скорее в целях безопасности, чем в целях экономии, нас расселили по двое. Но так как семь на два не делится, то мне, видать, как самому замкнутому, предложили одиночный. Само собой, я согласился, мне все эти номера и так идентичны. Прикольно было лишь давным-давно, когда мы начинали шагать наверх, с каждым годом улучшая условия нахождения в туре. Сейчас же не всегда с первой попытки удаётся вспомнить по утру город и страну, где ты находишься. Мы ещё немного болтаем, делимся эмоциями от выступления, обмениваемся деталями. Я счастлив. Эти месяцы мы очень много работали. Нет, не очень даже, а очень много. Некогда было не то чтобы болеть, но и думать, поэтому внутри моей головы лёгкий штиль и эйфория от встречи с фанатами. Концерты утомляют меня физически, но эмоционально я наполнен чужими искрами в глазах, окутан той концентрацией любви, которую щедро дарят нам фанаты. Кажется, что каждый горящий фиолетовый огонёк селится под рёбрами и греет. Незабываемое чувство. Мы приезжаем одни из первых, впрочем, я не хочу сегодня никаких душевных посиделок, как порой бывает. Больше обычного ноет старая травма и слегка спина, а ещё я всерьёз думаю, что хочу выпить. За неделю до тура пришлось слезть с таблеток, чтобы не потерять концентрацию, и благо никакими другими меня не нашпиговали, а это означало то, что я могу позволить себе огненной воды. Завтра свободный от репетиций и концертов день, мемберы однозначно будут отсыпаться, так что внимаю этим обстоятельствам как знаку. Уже в номере плотно задёргиваю шторы, запираю дверь, несколько раз обхожу пространство, осматриваю всё, хотя служба безопасности уже сделала это до меня, но я никак не могу лечь без подобного ритуала. Номер просторный, но без лишней мебели. Подобно коту бездумно скитаюсь по нему, выбирая место поудобней, игнорируя спальню. В итоге, плюнув на всё, располагаюсь на просторном диване, включаю телевизор и глушу свет. На столике рядом фрукты и виски со льдом, пачка сигарет и телефон. После душа на мне одна только просторная майка, то и дело сползающая с плеча, да боксеры. Нахожу очень даже уютный плед с длинным ворсом, укрываюсь, заворачиваясь в него, как в лаваш, и погружаюсь в методичное вливание в себя янтарной жидкости под какое-то максимально глупое шоу на английском языке, то и дело отвлекаясь на телефон, где из важного лишь уведомления в групповом чате да сводка погоды на неделю. Но видео в тиктоке сами себя не посмотрят, а потому через полчаса я уже плотно падаю в рекомендации этого таймкиллера, продолжая опустошать содержимое бутылки. Когда она пустеет наполовину, тело наконец-то расслабляется, а мозг перестаёт гонять тревожность фоном. Мне хорошо, легко и уютно. Верхний свет не горит, только светильник, разливающий по комнате отеля тусклый тёплый свет. Я не пьян, но изрядно выпивший. Теряю сноровку, раньше такой дозы не хватило бы даже для лёгкого хмеля, и я, сходив в туалет и потянувшись, раздумываю, стоит ли пить до отключки. Позволяю себе такое очень редко, но иногда это необходимо. Сон в таком состоянии явно нездоровый, но ещё никогда под алкоголем не приходили кошмары, сонный паралич и прочая ересь, любящая атаковать, как только я засыпаю. Всё же наливаю полстакана, верчу в руке и планирую выпить его в спальне, как вдруг в номер мягко стучат. Я напрягаюсь, время давно за полночь, а из мемберов и менеджеров никто не звонил. И хоть по идее нас охраняют, я не верю на сто процентов охране, ведь человеческий фактор никто не отменял. Пульс подскакивает, разгоняя вязкую от выпитого алкоголя кровь, а в висках стучат молоточки, вторя новой порции стука. На столе оживает телефон и надпись на экране заставляет сердце рухнуть в пропасть. Звонит Хосок, и ещё до того, как я беру трубку, приходит осознание, что за дверью, скорее всего, он. Впрочем, его звонок это подтверждает, и я, чеканя шаг, бреду к двери. На пороге он, долговязый, в оверсайз вещах и с бутылкой вина в руках. Молча киваю, предлагая войти. Он бледен и расстроен, молчалив и зажат. Безошибочно садится прямо туда, где разлагался я до его прихода, ставит вино к вискарю и смотрит на меня так, что я отвожу взгляд и нервно озираюсь в поисках штанов. Уже почти ухожу в коридор, к дорожной сумке, когда в спину прилетает: — Иди ко мне, Юнки. Пожалуйста...Декабрь 2016
Разлепив глаза, тут же закрываю, морщусь оттого, насколько мне дурно. Как сквозь толщу воды слышу до боли родной голос, и вновь мечтаю провалиться в спасительную темноту, но голос настойчиво зовёт и звенит паникой так ярко, что мне приходится выйти на свет, которым, по факту, является хозяин этого голоса. Я хочу, чтобы он никогда не звучал так отчаянно, утомлённо, думаю, что придётся искать какие-то ресурсы внутри себя для борьбы с тем, что так напугало его, ещё не до конца осознав, что причина во мне. Веки поднимаются с трудом, кажется, можно услышать фантомный скрип ржавых петель от этого действа. Фокус плывёт, как бы я ни старался проморгаться ржавыми занавесками на глазах, но рецепторы ревут, учуяв знакомый запах, и организм запускает автопилот. Я же на него всегда реагирую. Это же он. Моя жизненная сила, мой пенициллин. Резко дёргаю головой, пытаясь подняться, впрочем, тут же жалея о столь необдуманном шаге, потому что внезапно тошнит с такой силой, которой не успеваю противостоять. Меня выворачивает прямо на себя, и частично на Хосока, за что вероятно стало бы стыдно в ту же секунду, не будь мне настолько плохо. Тело бьёт озноб, желудок давится очередным спазмом, хотя кроме слюны и жалких остатков желудочного сока там и выбросить наружу нечего. Хосок что-то говорит, наклоняет меня ниже, гладит по голове и... ... плачет. Слышу его слёзы сердцем, поднимаю взгляд и вдруг понимаю, вспоминаю, осознаю. Чимин и Хосок, внеплановый отпуск, затяжной сон, липкие и назойливые мысли, усталость, решение. Озираясь мутным взглядом вокруг, понимаю, что мы на полу в нашей с Джином комнате в общежитии. Краем глаза цепляю пустой блистер обезболивающих, начатый блистер снотворного и решаюсь встретиться взглядом с Хоби. Он напуган, растерян и зол, и эта концентрация чужих эмоций бьёт наотмашь. — Как ты мог??? — отчаянно кричит, удерживая меня, как оказалось, на своих коленях. Горячие слёзы падают мне на лицо и выравнивают пульс, подобно слезам Феникса возвращая к жизни. — Как ты мог? Знаешь, как ты меня напугал? Я... Чёрт, Юнги, я думал, что потерял тебя! Чёртов ты эгоист! Я хотел бы что-то сказать, но тошнота вновь скручивает желудок узлом, и горькая слюна вперемешку с желчью покидает моё нутро. Спустя время он помогает мне подняться, волочет в душ, полностью отсеяв все мои попытки отбиться. Стресс разбивает Хосока, мне не доводилось видеть его настолько уязвимым и несобранным. Я же не имею сил на эмоции, лишь как со стороны наблюдаю за тем, что в другой ситуации вызвало бы вопросы. Он моет меня. Смывает токсины и рвоту. Бережно раздевает, раздевается сам, оставляя только трусы, и моет. Трёт мочалкой, мылит волосы, массируя кожу головы, ласково смывает с них пену и вновь плачет. Тихо, отчаянно, отдавая слёзы сливу. А я стою нараспашку голый всем своим существом и не смею поднять глаз. После сушит мне волосы феном, так ласково руками прядки встряхивается, кутает в халат, и даже наносит на сухое лицо крем. И столько в каждом действии братской, почти отеческой заботы, что хочется выть. И я вою в его руках, оседая на пол, пугаясь. Неужели я, правда, это сделал? И раз решился, утонувший в зловонной жиже депрессии, то зачем? Зачем он спас меня? Вернул? Очередной раз напоминая, какой я никчёмный. Говорю ему как на духу, что жалок. Жалок и мерзок самому себе. Выливаю всё, начиная с родителей и заканчивая местом в группе, и тогда говорит он. Рассказывает, как, оказывается, мою маму любят мемберы, как они ждут её приезда и жадно делят еду, которую она привозит. Рассказывает, как восхищается мной и моими текстами, включает какое-то старое голосовое, в котором Намджун звонко восхищается моей музыкой, рассказывая Хосоку о том, как горд и счастлив, что я именно с ними... Рассказывает, как засматривается на мои танцы и припоминает отрезок жизни, когда мы с ним вместе ездили на занятия и я в шутку сказал, что брошу музыку и начну танцевать. По его словам он тогда знатно испугался, что я и впрямь могу их покинуть. Рассказывает, что фанаты любят меня, живут мной, дышат. А ещё долго и вкрадчиво рассказывает, как любит меня он сам. Говорит много, тараторит взахлёб, словно спешит донести до меня одну простую истину: я не один. Все те страшные мысли не имеют ничего общего с реальностью. Обещает, что всегда будет рядом, чтобы в липкие дни отчаяния напомнить, как во мне нуждаются родные, друзья, фанаты. Говорит обо мне такие вещи, словно я драгоценность, не имеющая стоимости. Словно меня и впрямь нельзя удалить и заменить. Я верю ему. Слушаю, как его напугало моё решение. Как страшно было действовать вслепую, не теряя ни минуты. Верю и благодарю, что не вызвал скорую, хоть Хосок и признался, что из-за паники даже не подумал об этом, растерялся по-глупому, импульсивно приняв меры в одиночку. Слушаю его, и на фоне общего недомогания только это становится якорем, удерживающим сознание от нового плавания по просторам сломанной психики. Мы перебираемся в комнату, он вливает в меня просто огромное количество каких-то лекарств от отравления и постоянно печётся о том, что надо показаться врачу. Я отмахиваюсь, потому что пришлось бы объяснять причину интоксикации. Мы же айдолы, нам нельзя терять ни лицо, ни марку. Подобные вещи — это огромнейший риск подставить не только себя, но и целую компанию. Вот и молчим. Он и я. Меня то морозит люто, то прошибает потом и удушающей жарой. А ещё мучает жажда, болит голова, и я шучу, что надо бы выпить обезболивающее. Хосоку совсем не смешно, он по-прежнему выглядит как приведение. Такой же бледный и хрупкий, но такой любимый, что даже сквозь столь ужасное состояние сердце откликается на близость с ним особым ритмом пульса. Глупая мышца поёт мелодию личного авторства лишь о нём, наизусть воспроизведя всю композицию от и до, растрачивая весь ресурс. Хоби возится со мной, как с маленьким, поит водой, обтирает лоб и открытые участки, греет, когда мёрзну, и снова обтирает, когда моё тело решает воспламениться изнутри, поджаривая органы. Он очень боится, то и дело что-то гуглит, заказывает новую порцию лекарств с аптеки и ругается в ожидании. В моей голове зреет нездоровый каламбур о том, что по количеству таблеток, которые он заказал, можно смело подумать, что он решил завершить начатое мной, но я вовремя прикусываю язык. Не знаю, сколько проходит часов после того, как он нашёл меня, но мне легчает. Проходит жутко раздражающий мандраж и приливы, а конечности теплеют. Меня продолжают баюкать и гладить, и я позволяю себе заснуть. Даже не заснуть, а раствориться. И всё не то чтобы хорошо, но сносно. Не считая опасной, как бритва, мысли на самой границе уплывающего сознания: вся эта забота стоила того, чтобы почти умереть...
Декабрь 2025
Разлепив глаза, тут же закрываю их обратно и издаю глухой болезненный стон. Голова болит настолько сильно, что приходится интуитивно обхватить руками в попытке удержать черепную коробку на месте, не давая лопнуть. Рот и глотка будто забиты сухим песком, и сквозь мутный туман отчаянно клянусь самому себе никогда больше даже не трогать алкоголь. Всё, с этого момента точно газировка, чай и кофе. Тело липкое, в воздухе густой запах перегара, и от этих мерзких вещей желудок дёргает спазмом, а тошнота подкатывает к горлу. Думаю, что хуже не будет, главное сгруппироваться и сесть, но когда я всё же неуклюже, как увалень, сажусь, то поясницу простреливает жгучей болью, и я бы вскрикнул, не будь мне настолько херово. Следующее, что приходится осознать, так это то что я абсолютно голый. Испуг от этой мысли выбрасывает адреналин в кровь, помогая прийти в себя. Резко сдёрнув с себя край одеяла, нахожу подтверждение своей теории и резко оборачиваюсь. От увиденной картины хочется без шуток выпрыгнуть в окно, провалиться в преисподнюю, сжечь себя заживо или улететь прямо отсюда на другую планету. Прямо за моей спиной, лёжа на спине и раскинув руки, мирно спит Хосок. На нём отсутствует одеяло из-за моей возни взору открывается гладко выбритый лобок, средних размеров член, находящийся в покое, и плоский, невероятно красивый живот, покрытый белковой блестящей коркой, характерной такой, не спутаешь ни с чем. Скольжу взглядом выше, задыхаюсь от вида стройного, желанного тела, с тёмными ореолами сосков. Возле правого нахожу бледнеющий укус, ключица же алеет двумя крупными засосами, и совокупность этого всего вышибает мозг. Очевидное не хочет улечься в голове и вызывает панику. Мозг отказывается вынимать из недр памяти минувшую ночь, и это пугает. Я помню, как собирался спать, как меня застиг врасплох пришедший Хосок, которого, как оказалось, поселили с Чимином. Эти двое в лучших традициях уже спустя полчаса умудрились разругаться в пух и прах, и потому подавленный и уязвлённый Хосок пришёл проситься с ночёвкой, а так как стресс от проведённых нами концертов, и устроенного персонально ему, расшатал нервы, решение нашлось старое, как мир. Я помню, что он не дал мне одеться, ежеминутно требуя внимания и отмахнувшись от условностей, при этом восседая в моём номере на месте, где до этого сидел я. Помню, что мы пили. Много, каждый своё: Хоба — вино, я — виски. Говорили взахлёб и в основном о групповом будущем, избегая личных и болючих тем. Спиртное закончилось, и вместо того, чтобы лечь спать, мы совершили набег на бар в номере. Крошечные бутылочки смутили своим видом, и я точно помню, что мы притянули на стол всё, что было. И вот когда в ход пошло местное пойло, Хосока прорвало. Он плакал, как когда-то отчаянно рыдал на полу я, только на тот момент в моём организме присутствовала убойная доза таблеток, в его же — алкоголь. Я молчаливо слушал, как ему тяжело, ведь чтобы он ни делал, как бы ни храбрился, но забыть и тем более разлюбить Чимина никак не выходит, а он, будучи в номере, звонил любимой девушке и улыбался в телефон так тепло и искренне, что Хосок сорвался. Сочился сарказмом, капая ядом на ковёр, и Чимин ушёл в позицию защиты. Эта их тактика с годами не утратила себя, и конец был предсказуем. Интонации обращений друг к другу вскипели как дешёвый чайник, до свиста и пара, и Хосок ушёл, психанув и хлопнув дверью, напоследок пожелав молодым счастья и любви. Я слушал, обнимал, гладил, говорил что-то негромкое и, кажется, не слишком банальное. Рассказывал ему, что он... драгоценный. И дело не в нём, даже не в Чимине, просто так бывает. Тебя не любит тот, кого ты всем сердцем. Выбирает не тебя, каким бы человеком ты ни являлся. Последнее, что я помню, так это то, что Хосок предложил включить музыкальный канал и выпить ещё. Странно, что мне тогда казалось, будто я достаточно трезв, чтобы, как всегда, дождаться его отключки, накрыть одеялом и исполнить роль наседки, следя за дыханием. Но, видимо, что-то пошло не так. И сейчас это грозило бедой. Беда восседала на троне в спальне, широко улыбаясь, и я спасался бегством. Похмелье мешало мыслить здраво, а самочувствие требовало вернуться в кровать. Тошнота давила на скулы, а внутренности исходили дрожью, и меня несколько раз вывернуло в туалете, не принеся облегчения. Но самое страшное было то, что болело тело. Все мышцы, как после интенсивной тренировки, но сильнее всего болела задница. И сколько бы я ни пытался абстрагироваться, яркая, навязчивая мысль проникала в сознание, развешивая там баннеры. Мы трахались. Я был снизу. Без всякой подготовки и впервые. И от этого хотелось выбросить себя в окно, как выкидывают окурок. Как я мог??? Что такого могло произойти, что я сдался? Я хотел Хосока. Порочно, грязно и давно. Любил, да. Сердцем и душой, питаясь его харизмой и голосом, платонически, издалека. Но иногда ночами меня терзали образы. И от них становилось жарко и неуютно, от них я твердел в считанные минуты. Задыхался, сопротивлялся, но в конечном итоге сдавался, виня себя после так отчаянно, как не снилось самым отъявленным хейтерам. Если бы у сексуальности был физический образ, то это определённо был бы Хосок. Его черты лица, пухлые губы, взгляд сверху вниз с поволокой и доминированием, плавные движения в танце... Его сухое, поджарое тело с карамельным оттенком кожи и мускусным запахом пота. Жилистые ноги, крепкие бёдра, узкие лодыжки, тонкие запястья, узловатые пальцы, острые ключицы. Я мог бы разобрать каждый миллиметр на отдельные поэмы, описывая всю красоту и притягательность данного человека, но в отравляющих мыслях я отнюдь не писал. Я касался. Ненавидя при этом касания как таковые. Касался сам и позволял трогать себя. В своих фантазиях я смелел, наглел и делал с ним такие вещи, от которых у большинства людей краснели бы щёки. Фантазии эти в реальности воплощены не были. По странному стечению обстоятельств долгие годы я думал, что асексуален. Вот так странно, да. Фантазируя о жарких ночах с любимым человеком, в реальной жизни абсолютно не возбуждаясь. Я пробовал разное. Девушек, парней, даже как-то снял двух лесбиянок, экспериментируя с собственным либидо, но каждый раз фатально разочаровывался, когда не мог завестись, а если уж получалось поднять капризный орган, то он падал при первой же возможности заняться полноценным сексом. Получить разрядку всегда получалось только наедине с собой, утонув мыслями в том, кто мне не принадлежал, каждый раз испытывая жгучий стыд после оргазма. Такова была моя жизнь, годы шли, попытки наладить сексуальные отношения с кем-либо постепенно сошли на нет, после того как я, вкинувшись таблетками для стояка, так и не смог кончить, проведя в постели с симпатичным мальчиком более трёх часов. Мальчик сбежал на дрожащих ногах, а я... Перестал пытаться. Решил для себя, что от этого не умирают, и секс явно не стоит на первом месте по выживанию. В мире полно вещей, приносящих более длительное удовольствие, чтобы растрачивать себя на потное пыхтение с кем-то другим. Так что же толкнуло меня ночью в постель к тому, кого гордо называл лучшим другом? К тому, кто рыдал в моих руках от любви не ко мне? А самое главное, что теперь со всем этим делать? Хосок не дурак и дважды два у него всегда четыре. Даже если память стёрта коварным алкоголем не только у меня, следы не убрать и не скрыть. И что-то надо делать, как-то работать вместе после этого, но я напуган. Нет, не напуган даже, я в ужасе. Столько лет держаться, играя роль, чтобы одна попойка смела к чёртовой матери все преграды. Нет, я точно не смогу выдержать разговор, который однозначно будет с оттенком вины и сожаления. Чёрт, я не хочу слушать, как Хосоку жаль. Не хочу слышать "давай сделаем вид, что ничего не было". Было!!! Было, чёрт бы нас подрал, БЫЛО! Мы трахались в моём номере, я кусался в процессе и ставил засосы, а Хосок... Стал первым, кто вошёл в моё тело. Не просто трогал его, не просто терзал. И судя по тому, что мне пришлось вымываться в душе, это ему очень сильно понравилось. Тогда, получается, на его животе автограф моей страсти? Это сводит с ума. Плохо по всем фронтам до такой степени, что нет сил. И я воровато собираюсь, тихонечко одеваюсь, отмахиваясь от собственной трусости. Да, я трус. А Хосок не случайный знакомый, кто не будет искать. У нас завтра репетиция, новый концерт, а затем Япония, и всё по кругу. Представить не могу, в каком дерьме мы все оказались. Его ссоры с Чимином накануне ничто в сравнении с тем, что сотворили мы. Уйти в игнор и сделать вид, что ничего не произошло —грамотная тактика, тянущая сердце сквозь рёбра на сквозняк. Как тряпку поношенную и ненужную. Больно от одной только мысли, что нам придётся поступить так. Вариантов нет, он любит Чимина. Всё ещё любит, до слёз и спазмов. Я всего лишь лучший друг, который помог забыться. Так бывает.
