Когда цветет на окнах иней

- Предатель... - голос Анфротаса хрипел. Король безумными глазами посмотрел на сына. - Предатель! Кэйа дернулся, с испугом смотря в ответ, начиная пятиться назад. Что он сделал не так..? Он же был послушным сыном! Всегда старался угодить отцу! Учился на отлично, в фехтовании ему не было равных!.. - Как я мог вырастить чудовище?! - взревел мужчина, его смуглое лицо искрочилось и приняло непонятную, но страшную форму. Принц, едва не задыхаясь, побежал прочь из тронного зала. Липкими щупальцами страх окутал тело Альбериха, и бежать стало сложнее. Картины, встречавшиеся по пути во дворце, кривили лица, кричали самыми противными и чудовищными голосами одно лишь слово: предатель. Кэйа, морщась от слез и, кажется, задыхаясь, бежал, бежал без оглядки. - Предатель...- злобно заропотало за спиной. - Предатель... - Нет..! - словно от боли, вскрикнул юноша сквозь слезы. - Не правда! - Не пытайся уйти от правды... - Хватит!.. Подбежав к картине своей матери, Кэйа не обнаружил лица на ее портрете. Вместо него была огромная черная дыра. Кэйа вскрикнул, захлебываясь слезами. Портрет королевы был единственным воспоминанием о матери Альбериха, которой наверняка уже давно нет в живых. Из дыры вырвались слова, словно скрежет когтей по стеклу: - В случившемся... Лишь твоя вина, Кэйа. Иссохшие губы медленно приоткрылись в вымученном стоне. Лицо юноши, чьи волосы были цвета морских губин, болезненно поморщилось. Смуглая кожа сейчас слегка покраснела от температуры, темно-синие ресницы изредка трепетали, словно крылья бабочки на ветру. Он что-то несвязно лепетал в бреду, зовя кого-то, но мужчина не сильно вслушивался в его слова. Они для него пусты. Дилюк медленно разглядывал каждую частичку этого юного тела, пока можно было. Стоит его Величеству пойти на поправку, так он тут же поскочит по делам, даже не слушая придворного лекаря, заботясь о королевских делах больше, чем о собственном здоровье. Дилюк никогда не понимал этого самопожертвования для страны и ее народа. Как же лекарь в далеком прошлом волновался об Анфротасе, бывшем короле Каэнрии. Всячески пытался продержать его подольше в кровати, подливая в воду снотворное, даже порой врал, что бы их бедо-правитель не умер от переутомления где-то на балу или на приеме. В итоге, после рждения его сына и осозания того, что Кэйа - копия его отца, Рагнвиндр смирился. Да, он все еще проворачивал те уже трюки с нынешним королем, что бы этот тоже не помер, но уже от простуды - эволюция Альберихов! - и Дилюку было спокойно. Сейчас в королевских покоях царило долгожданное умиротворение. В воздухе витал запах отваров, препаратов, чернил... и крови. Последнее очень надрывало чудесную атмосферу, которую Рагнвиндр давно не ощущал. И в правду: последний раз Дилюк чувствовал спокойствие только в пылкой юности. Когда его отец улыбался своему сыну, по-наставнически строго учил его, как правильно обрабатывать раны, какие мази правильно наносить, какие травы можно смешивать, а какие нельзя, когда Дилюк обожал рисовать картины маслом, которые Крепус с гордостью показывал всем гостям, клиентам и даже самому королю Анфротасу, - когда тот, конечно, был жив - когда Аделина, будучи еще только простой горничной в составе королевской прислуги, охала от того, что Дилюк выглядел ужасно худым. Все это было так давно. Однако, со смертью Крепуса все поменялось... Дилюк перестал рисовать, а свои картины он сжег уже давно. Крепус оставил после себя лишь книгу и скромный дом в центре столицы Каэнри'Ах, а до придвороного лекаря Дилюк добрался своими силами, хоть и без сложностей не обошлось. Аделина стала главной горничной, отвечающей за порядок во дворце, и больше не охала и не ахала при виде мужчины: Рагнвиндр возмужал, стал шире в плечах и сильнее характером. Жизнь в Каэнрии посуровела, особенно после вспышки рисус мортис . Из собственных дум Дилюка вывели чужие всхлипы. Вздрогнув, мужчина повернулся к источнику звука и застыл. Альберих скорчился в позу эмбриона, его грудная клетка тяжело вздымалась, лицо его не озарял свет свечей, но было явно понятно, что он плакал. В бреду, роняя слезы на подушку, король что-то горячо шептал, болезненно морщась. Перед лекарем предстала другая сторона Кэйи: он был сейчас слаб, ранен и мало походил на гордого короля великой страны, коим представлялся публике. От одной только мысли о том, что сейчас правитель был перед ним таким, Дилюк положил ладонь на чужое лицо, большим пальцем вытирая кристалики слёз. Когда Кэйа открыл глаза, Дилюк замер. Его сейчас хлопнут по руке и отошлют к себе? Отвернутся и закроются так, что синюю макушку, которую Дилюк знал с десяти лет, видно не будет? От Кэйи можно было ожидать чего угодно, и порой лекарю было сложно предугадать дальнейшие действия Альбериха. Но, вопреки ожиданиям старшего, правитель перевел сонный и заплаканный взгляд на Рагнвиндра, и во взгляде его плескалась та кристальная и глубокая печаль, которую Дилюк не видел в его глазах ранее. Ни в чужом, детстве, когда Кэйа не мог выполнить какой-то прием в фехтовании, ни в чужой юности, когда мать Альбериха была изгнана за предательство, ни в то время, когда Кэйа стал правителем, вообще никогда. Разве что... - Иди отдыхай, - выдал хриплым голосом мужчина, и отвернулся к стене, как и ожидалось ранее, свернувшись в клубок из одеяла, и даже макушки не было видно. Только чужое кряхтение от ран, полученных сегодня. - Я не уйду отсюда, ибо мой долг как придворного лекаря обязует оставаться рядом с больным до тех пор, пока тот не пойдет на поправку, - отчеканил Рагнвиндр, твердо стоя на своем и не давая королю хотя бы рот в протесте открыть, - и нет, Ваше Величество, даже если Вы правитель, Ваше здоровье все еще стоит на первом месте. Я не уйду отсюда даже с клинком у своей шеи. - Дилюк, просто оставь меня одного... - простонал комок из одеяла. - И так голова гудит, еще и ты тут со своими нравоучениями... Лекарь устало вздохнул. Начиная с утра и заканчивая этой ночью, Рагнвиндр сидит в покоях короля, регулярно меняя повязки, кормля его время от времени бульоном с ложечки, давая Альбериху попить, аккуратно смахивая с чужого подбородка влагу, заботливо прикрывая одеялом, которое порой скатывается на бок. Словно тряпичную куклу, Кэйю привели во дворец на руках сегодня утром после боя. Кэйа не делился ничем, что с ним все это время происходило. Ни слова, ни хотя бы письмеца-послания с объяснениями его действий. Однако Дилюк знал этого мальца достаточно давно, что бы подождать, пока юноша сам все не выложит.        План Альбериха был изначально сомнителен, но, пожалуй, это лучшее решение, которое он мог принять в войне с мондштадцами. Розария говорила, что Кэйа последний идиот и сочувственно смотрела на армию, собраннную на площади, закуривая нервы, а Дилюк лишь просил монахиню поделиться сигареткой, наблюдая, как Дайнслейф отдает приказы солдатам. Дилюк и сам не мог представить, что против его родины встанет армия хеховцев, да что уж там таить, он даже не думал, что Мондштад объявит войну Каэнри'Ах. Как же горько ему было осозновать то, как родной дом испортился из-за их правительства, и теперь чужая жадность губит сотни жизней. План состоял в том, чтобы в ночь, когда противник подойдет поближе к ущелью, перейдя которое можно было попасть в столицу, спрятать глубоко в земле горящий торф, а после пустить на эти земли врага. Выглядит торфяной пожар, как туман, однако уже через некоторое время противнику станет плохо, и тут их окружит армия хеховцев. Дилюк понимал, что ничем хорошим эта вылазка не закончится, однако противник в большом количестве будет поражен, и победа будет гарантирована, как скидки, если ты придворный лекарь, который неоднократно спасал жизнь прошлого и настоящего короля, стоя теперь на равне со знатью и живя во дворце. Розария рядом с ним тяжело вздохнула, смотря на уже удаляющуюся армию, и, потушив окурок о мраморную кладку церкви, - дьякон Октавий точно ее потом отчитает, но пожалеет и не скажет святому отцу - направилась куда-то к себе. Проведя ее фигуру взглядом, Дилюк уже думал по быстрому собраться и оседлать первого попавшегося жеребца, дабы нагнать их бедо-короля, но в голове лишь пронеслось «не успею», и вина уже начала с потрахами грызть Рагнвиндра. Он мог без зазрения совести ослушаться приказа короля, но что-то ему подсказало не упрямиться в этот раз. И нет, у него не старческий маразм, ему только тридцать четыре, в этом возрасте только постепенно сыплющийся на крошки позвоночник, не более. Странное предчувствие остановило Дилюка от правильного в тот момент поступка, и Дилюк все еще не понимал, почему. Что с ним происходит? Стоило второму помощнику Дайнслейфу внести тело Альбериха, словно безвольную куклу, в главный зал, как в животе все свернулось от развернувшийся картины перед Дилюком. - Срочно несите его в покои! - воскликнул взволнованный лекарь, суетясь и выбегая из зала на лестничный перелет. Адреналин забурлил в крови, страх и вина в груди возросли в десять раз. Он прекрасно знал, что ему нельзя оставаться даже по приказу самого короля. Он мог ослушаться его, но какого-то черта не стал из-за плевого предчувствия! Что с ним происходит?! Пока Рагнвиндр бежал по лестнице как сумасшедший, в голове то и дело гудели мысли: может, он все таки правильно поступил? Но что правильного? В том, что он дал Его Величеству почувствовать на своей шкуре, каково это - рисковать? В том, что дал Альбериху понять, что рисковать своими людьми - не правильно? Уже стоя с подносом и нуными препаратами, настойками и порошками, Дилюк задумался. - Я надеюсь, Вы понимаете, каким рискам подвергли сегодня своих людей? - спокойно спросил лекарь, смотря в пол. Комок из одеяла молчал. - Ну, может, хотя бы понимаете, что могли сами умереть? - не унимался Рагнвиндр, ведя разговор в нужное для него русло. Снова тишина. - Тогда... ты знал, как волновался я? Спустя несколько мгновений, из под одеяла показался юноша, которого тут же притянули к себе. Кэйа молчал, не понимая такого переменчивого настроения со стороны лекаря, однако обвил молочную шею и уткнулся в чужой висок. - Прости, прости, я слишком... слишком... - ухо опалил горячий шепот, а после всхлип, который так и разрывал чужую грудную клетку. - Я не готов был, Люк, я не хочу, нет, никогда не хотел... Теплая ладонь лекаря аккуратно поглаживала по спутанным волосам, и стоило Альбериху вскрикнуть от боли, его в спешке уложили, вспомнив, что он так-то ранен. Однако, чужое желание близости было сильнее, и Рагнвиндру пришлось лечь рядом, что бы успокаивающе целовать в лоб и смахивать слезы с исхудавшего смуглого лица. Рыдания правителя в ту ночь слышали только звезды, и одна из них отличалась тем, что могла быть рядом. Что могла хоть как-то помочь, облегчить чужие страдания и главное защитить от многих невзгод этого мира. Снег белой завесой укрывал этой ночью город, молча скорбя о жертвах и убаюкивая своим шепотом.