Everything is gone.

Эй, Иван.

Да, Тилл?

Помнишь хотя бы что-то из нашего детства?

Каждое мгновение.

Не верю, это слишком много.

Каждое мгновение, которое заставляло меня понимать, что в этой жизни за закрытыми дверями есть смысл. Есть что-то, за что можно бороться. Каждый удар сердца сохранял эту суровую реальность, но каждое совместное мгновение делало ее не такой мучительной, коим должно было быть это испытание. Каждая улыбка, звонкий смех. Каждая пролитая слеза. Твои эмоции помогали мне понять, что не все в этой жизни мрачное и бессмысленное.

...

Ты преувеличиваешь.

Правда? Ты так думаешь?

И вот мы снова дети. Помнишь, как хорошо мы проводили время вместе?

Хочешь привить мне чувство вины?

Ха-ха! С чего бы?

Тогда у нас еще были шансы. Тилл сосредоточенно смотрел на листок, чуть зажав язык между зубами, выводя кривые, небрежные линии карандашом. Легкие и рваные движения создавали что-то очень странное и абстрактное. Иван отвлекся. Сказать честно и не в обиду Тиллу, но его больше интересовало решительное лицо мальчика. Тяжело было оторвать взгляд, наблюдая с какой внимательностью он выводит каждую линию и как иногда щурятся его глаза. — Почти. — Пробормотал он, и Иван вновь посмотрел на листок. "Ого!" Из непонятных линий за пару секунд начал вырисовываться портрет Мизи. Почти магия, как какую-то бурду можно превратить в красивый рисунок. — Здорово... — Иван склонил голову на бок, едва ли коснувшись плеча Тилла головой. Нанося последние штрихи, на лице Тилла появился лёгкий румянец. Это тоже чувства? Кажется, она заставляет его чувствовать. Прямо как он Ивана. Это приятно. Чувствовать приятно и тепло. — А можешь меня нарисовать? — Эм... — Он замешкался, сжав лист в руках и чуть отвел взгляд. — Ну... Я могу попробовать.

Ты так и не нарисовал, знаешь.

Не правда, рисовал. Много рисовал.

Ого. Значит, прячешь от меня рисунки? Кажется кто-то проболтался.

Кровь текла из носа ручьем и прямо на траву, усыпанную красными цветами. Алыми, как теплая кровь. Тилл был прижат к траве, пытаясь оттолкнуть Ивана, который, пусть и с ссадинами на лице, но продолжал сидеть сверху и продолжал эту глупую драку. Он смеялся. Улыбался, хотя в уголках глаз скопились слёзы от зажимающей боли. Он чувствует боль. И чувствует, что может выплеснуть эмоции прямо сейчас. И, оголяя ряд зубов, замахивается. Но лучше остановиться, иначе пожалеют они оба. Глупая драка произошла из-за того, что Иван затоптал венок, с которым все таскался Тилл. Из красных цветов, напоминающих мак.

...

Удара не последовало. Их быстро разняли. Оттащили по разным углам, думая, что если отпустить сейчас, то они снова накинутся друг на друга, но в этом не было смысла. Все равно Иван тем же вечером извинился. И принес ему новый венок. Может, не такой ценный, ведь он сделал его своими руками, а не ее, но все же...

...Но тогда было здорово. Правда, Тилл?

Я не говорил, что мне не нравится. Просто... Это немного обижает, понимаешь? Иван? ... Одежда липнет к телу. Пот, дождь, слезы. Тьма и белое полотно под ногами, музыка режет слух, гул и восторженные крики. Его губы крепко впиваются в другие. Он даже представить себе не мог, что это именно то, чего он так долго ждал. Чувствовать, как тревожное дыхание опаляет кожу, как руки пихают его в грудь, слышать биение сердца на расстоянии. Чувствовать, как под его пальцами напрягаются мышцы и сжимать сильнее и сильнее. Щуриться от боли, но стоять на своем, пока пальцы не заледенеют и сами не разожмут хватку. А потом улыбнуться и попрощаться. Тилл не знал, было ли это истощение или отчаяние. Казалось, у него ничего не осталось. Не осталось смысла, не осталось попыток. Он не хотел опускать руки и молчать, но знал, что его дни сочтены и уже сегодня он дойдет до своего конца. Если бы все не случилось так, как запланировал Иван. И только после этого Тилл понял, что вот именно сейчас, он потерял абсолютно все. Бездыханное тело, лужа крови под ногами, разводы от дождевой воды, затяжная боль от чужих ногтей, ранее впившихся в шею, затяжная боль от поцелуя. Было достаточно показаться агрессором. Почему ты поцеловал меня?

Ты обещал мне однажды соприкоснуться губами, в саду Анакт, помнишь? Говорил, что подумаешь об этом на мой день рождения. Я сказал тебе "у меня ведь нет даты рождения", но ты не ответил.

Эта жертва не давала покоя. Эта жертва дала беспокойные страдания на сердце и желание попытаться. Хотя бы немного. Смерть не может быть напрасной. Прости меня.

Я не виню тебя, Тилл.

Я люблю тебя, Иван. И больше его нет рядом. Я один. Он возвращал меня на землю каждый раз, когда я чувствовал, что мир становится чуть краше. Он не давал мне окунуться в пучину романтизации, держал меня здесь, в реальном мире. Наверное, лишь благодаря этому мое разочарование не стало для меня концом. Наверное, лишь благодаря этому я оставался готовым к тому, что может произойти. Но я не был готов к его уходу. Я бы хотел, чтобы мы были другими людьми, Которым не нужно говорить "прощай". ... Ты меня слышишь? Я вижу тебя. Теперь вижу.

***

Дыхание сперло, голова кружилась, холодный пот струился по коже, а влажная ткань одеяла скомкалась внизу. Тилл резко выпрямился, вспоминал как дышать и с трудом успевал сделать вдох и удержаться в сознании. Крепко сжимая ночную рубашку, ему хотелось схватить свое сердце, сжать его, успокоить. Снова этот сон. Снова повторяется один и тот же сюжет. Беспокойный взгляд мечется по комнате, едва ли различая предметы в темноте. Было холодно, пусть окно и было закрыто. Слезы упали с глаз, стоило ему проморгаться, убедиться, что он проснулся. Нельзя так, нужно успокоиться. Но он один. Четыре стены зажимают и душат его. Ступив босыми ногами на пол, на дрожащих коленях он опустил ручку двери. Коридор был только темнее спальни. И непонятно, куда идти, в какую сторону. Ноги сами знали куда ему нужно. Кончики пальцев прощупали стену, а затем уперлись в дверную раму. Глубокий вдох, медленных выдох, а на сердце все не спокойно. Рука крепко вцепилась в металлическую дверную ручку, прижигая кожу холодом. Щелчок и тихий скрип... Уличный свет пробирался через окно, создавая именно в этом помещении ощущение уюта. Ощущение спокойствия. Ошеломленный взгляд Тилла впился в Ивана, который тоже никак не мог уснуть и под теплым светом лампы перечитывал одну из своих книг. Он удивленно смотрит на Тилла, Тилл в ужасе смотрит на него. Иван медленно откладывает книгу на край тумбы, следом снимает очки, складывает их и кладет на темную обложку книги. А затем добродушно улыбается, раскидывая руки. Эти кошмары снова мешают верить в реальность. Снова заставляют сомневаться и бояться, забывать все. Тилл щурится, слезы вновь проступают на глаза. И не ясно, растет ли страх или угасает. Но все выглядит таким верным и естественным, что даже начинает казаться, что если он подойдёт, то снова окажется там, в луже крови. Неуверенными шагами он подходит к постели, касается мягкой шелковой поверхности и становится тепло. Тилл ложится поверх, его руки крепко, тревожно обвиваются вокруг теплого тела, пальцы впиваются в ткань черной пижамы, щека прижимается к груди чтобы услышать стук сердца и с облегчением выдохнуть, а затем лбом упирается в шею. Иван не говорит ни слова. Знает, что действия сейчас скажут больше. Его рука водит по спине Тилла, другая медленно ложится на макушку, перебирая пряди между пальцами. Губами он касается слегка влажного лба, а затем прижимается к волосам. Чужое сердцебиение отдается в его теле как собственное и с каждой секундой он чувствует, как пульс постепенно налаживается, а тревоги покидают тело. Кошмары поглощают надежды и энергию, у каждого должно быть что-то или кто-то, кто вернет их, когда будет недостаточно стремления перебороть все страхи. И в одной из вселенных все обязательно будет хорошо.