Девяносто девятое письмо

«Давно я не писал тебе письмо, Клейн». Первое, что увидел Клейн, когда открыл конверт и развернул листок. Его взгляд задержался на петлях в буквах, будто пытался вновь что-то в них разглядеть. «Надеюсь, что с тобой сейчас все в порядке. Знаешь, подготовка перед Судным днем идет полным ходом. Солнце и Повешенный занимаются делами Церкви, Маг занята одним пареньком в Трире. Кажется, остальные девушки тоже иногда там бывают. Недавно мы с Эмлином разрушили очередную базу культистов, и мне дали после этого несколько часов отдыха. Обычно в такие моменты я пытался писать стихи. По мне, они стали намного лучше, да? Я знаю, что над моими первыми сборниками ты будешь смеяться! Однако в этот раз вдохновения совсем нет, поэтому решил написать просто письмо. Старик как раз спит и не будет мешать и ворчать под ухо. Кстати, я начал изучать китайский язык. Думаю, у меня неплохо получается. Но придется больше попрактиковаться над произношением, надеюсь, ты поможешь мне с этим. Культура того времени сильно удивляет… И то, как эти люди обустраиваются и привносят в наш мир что-то свое… Ты ведь тоже хотел так, а не быть отделенным от своей настоящей семьи. Это ведь было твоей целью с самого начала. Мисс Справедливость рассказала про один сеанс… Теперь я, наверное, понимаю к чему ты так стремился. Но почему ты так хочешь защитить этот мир?» Клейн провел пальцем по зачеркнутому вопросу, что еще можно было разобрать. Что-то внутри него потеплело. Ответ сразу появился в его мыслях. «На прошлой неделе был в гостях у Мелиссы и Бенсона. Было день рождения Нейли, твоей племянницы. Она очень хорошая и умная девочка. Чем-то напоминает тебя. Хотя думаю это такой характер Моретти.» От знакомых имен что-то шелохнулось внутри него. Его взгляд невзначай прошел на звездах возле его трона, а затем снова вернулся к строчкам письма. Он знал, что с его семьей все хорошо. «Клейн, когда ты проснешься? Даже если ты будешь смеяться над моими стихами, а в голове шутить надо мной… я бы хотел, чтобы ты был рядом. Живой и счастливый.» Его глаза задержались на последних словах, находя в них что-то ироничное. Судьба всегда была к нему несправедливой. Даже став тем, кто может ею управлять, это не даст счастливого будущего, которого он раньше желал. Сейчас его сердце, подобие человеческого органа из духовных червей, спокойно воспринимало все повороты истории. «Ты знаешь, я тот еще трус. Я… я так по тебе скучаю. Если бы ты позволил, я бы хотел тебя обнять и никогда не отпускать. Я бы хотел… быть больше, чем твой друг. Я знаю, что ты никогда так на меня не посмотришь, знаю, что не смог быть тебе верной опорой и никак не помог… Знаю, что в твоих глаза я один из участников Клуба Таро, один из бывших коллег и, спасибо Старику, иногда я улавливаю твой взгляд на себе на его уроках. И только иногда я могу дать себе помечтать о Тингене. Я не питаю надежд, что мог быть кем-то тогда, кроме как подозрительным поэтом, но… Богиня, я тебя так люблю. Пусть меня кличут Богохульником, но я не могу бросить эти чувства, что стали моей человечностью. Наверное, ни один Ангел не посмеет использовать Бога как якорь, но я надеюсь ты простишь меня, простого верующего. Надеюсь, я все еще смогу хотя бы смотреть в твою спину и следовать за тобой. Прости меня, за то, что я тебя люблю.» Весь абзац был зачеркнут как можно сильнее. В конце остались просто большие чернильные пятна. Однако перед глазами Повелителя Тайн это ничто, как и слабый секрет, оставленный на этих строках. Клейн будто в живую видел, как хозяин письма выводил каждую букву, а на лице играла меланхоличная улыбка. Не было слез или печали, только безмерная и отчаянная любовь с принятым исходом никогда не найти ответа. Будто это было что-то предписанное Судьбой. Листок был сильно сжат, затрещал, что чуть не порвался. Клейн быстро опомнился и разгладил его, вернувшись к чтению. «Клейн, нет, Мистер Шут, я и весь Клуб Таро ждем твоего пробуждения. Все больше возникает мистических проблем, а барьер заметно слабеет. Надеюсь, что в предстоящей войне ты сможешь выжить. Я буду за это молиться. Но я также надеюсь, что ты сможешь найти кого-то, кто сможет тебя понять и кому ты сможешь рассказать о своих проблемах. Кто-то, кто будет лелеять тебя, как свой мир. Может это кто-то из твоих земляков, кто сможет разделить с тобой ностальгию по прошлому. В любом случае, я буду молиться за тебя, Клейн. Навеки твой друг, Леонард Митчелл» Лицо Клейна ничего не выражало, но его глаза продолжали бегать по строчкам письма, будто хотел найти какое-то скрытое послание. Под взором Повелителя Тайн ничего не может скрыться — но может быть только незамеченные вовремя чувства одного глупого Ангела, — но ничего не было. — Идиот… Он чаще возвращался к зачеркнутому абзацу, перечитывал его несколько раз, задерживаясь на последних словах. Казалось, после признания хозяин письма опомнился и принялся все зачеркивать, убирать все следы своей слабости, будто не хотел оставлять после себя хоть какое-то напоминание. Будто чувства это просто очередное неудобство. Клейн бы долго продолжал перечитывать, если бы не позвавший его голос Богини, что таинственно появилась в его Замке. — Чжоу. Он остановился и посмотрел на нее. — Что? — спросил он после минутной тишины. Его голос был странно хриплым. — Ты плачешь. Только теперь Клейн заметил склеенность ресниц. Он вытер рукавом слабые следы от слез на щеках. Затем проверил каждого духовного червя, пытаясь понять атаковал ли его кто-нибудь или было ли на нем какое-нибудь загрязнение. — Со мной все в порядке, — Клейн мог с уверенностью сказать, что на него ничто не влияло, что не объясняло его слез. Под ночной вуалью Клейн не мог разглядеть глаза, но чувствовал, как на него долго и внимательно смотрели. До тех пор, пока Богиня не достала маленький сверток из платья и положила перед ним на стол. — Плакать, когда потерял кого-то очень важного — это нормально, — напоследок сказала Она, прежде чем исчезнуть в Сером Тумане. Клейн же не отрывал глаз от свертка. Он медленно развязал ленту и раскрыл пергамент. Внутри оказался кристалл зеленого цвета. А внутри него была мягкая желтая сердцевина. Лицо было таким же стоическим, но из уголков глаз лились слезы нескончаемым потоком. Письмо было отложено к остальным девяносто восьми письмам, а кристалл он взял в руки, и прижал к груди, пытаясь в нем что-то почувствовать. Но он тих, как и Бог в своей отчаянной печали.