Иногда лучше молчать

— Боря блять, вот почему ты не хочешь, чтобы я решал твои проблемы, а? — шатен ходил вокруг своего молодого человека, разговаривая на повышенных тонах. Они уже несколько месяцев вместе снимали квартиру, и встречались примерно столько же. — Потому что мне не нравится как ты их решаешь, я за тебя волнуюсь! Я каждый день сижу и не знаю, придешь ты утром домой или нет, пожалуйста... — Хенкин злостно тараторил, как когда-то в разговоре с сестрой про бармена. — Кис.. Я тебя очень. Сильно. Люблю. — «Кис» было как-то слишком нежно произнесено, после чего голос затвердел, превращаясь в алмаз. — И я тебя люблю, Хенкалина, но отца твоего, сука, ненавижу, я лучше сам намеренно пойду выпилюсь, чем допущу, чтобы ты к этому гандо.. — Киса был резко прижат к стене рукой, закрывающей его рот. — Значит тогда слушай сюда. Ты — это тот, за кого я волнуюсь всю свою жизнь, и не надо, блять, заставлять меня делать это с новой силой, только потому что ты мне хочешь доказать, что мы можем справиться и без помощи со стороны, — Боря резко отпустил парня и отошел, закрывая лицо ладонями, закинув голову назад и тут же ее опуская, одергивая трешер. — Да нахер я это говорю, ты все равно меня не послушаешь и полезешь хоть в огонь, — Кислов уже открыл рот чтобы заговорить, но его тут же сбил Хенк. — Нет Кис, сейчас я скажу, — звучало как-то очень угрожающе, что заставило шатена неловко повести плечами и заткнуться, проводя языком по внутренней стороны щеки. — Я прекрасно знаю, что ты терпеть не можешь ментов, моего отца и я понимаю за что. Ненавидишь во мне то, что я могу на это полагаться, знаю, что ты хочешь себе и мне доказать, что мы можем сами, но Кис, блять, пожалуйста, — голос блондина как-то напряженно дрожал, заставляя Ваню агрессивно фыркнуть. — Я не собираюсь унижаться перед ментом вонючим, и не позволю сука, чтобы ты унижался, разговор окончен, бабки сегодня будут. Все! — нервным, быстрым шагом Ваня вышел из квартиры, хлопая дверью. Киса вылетел из подъезда дома, поправляя спавшую с плеч куртку резким рывком рук вперед, сделав несколько шагов и вытаскивая телефон из кармана. В непрочитанных висело мамино сообщение. Лариса всегда волновалась за сына, а теперь он еще и в другом городе. Мама — Сынок, привет. Как у вас там дела?

Да все нормально мам, в полном порядке. Дома на этих выходных не жди—

Скоро пришлю бабки :)—

Мама — Ванюша, милый, какие бабки? Пожалуйста, расскажи мне, как вы... Может что-то нужно? Тут уже слухи гуляют о вас..

Че там про нас за слухи? Пусть идут лесом, не слушай их, ма —

Кислов хотел выключить телефон, но вверху экрана высветилось уведомление. Хенкалина — Может нам лучше расстаться, чтобы всей этой херни не было? На Ваню с удвоенной энергией накатил и гнев, и горечь одновременно. Он знал, что Боря его понимает, и так же прекрасно понимал Борю, но изменить своим принципам не мог, от слов никогда, никак и ни при каких обстоятельствах. Особенно, когда это касалось самого раздражающих факторов на свете — ментов и прибегания к чужой, в смысле их, помощи. Киса всегда был нежен с Хенком так, как не был ни с кем, за него он каждому был готов пулю в лоб вкатить, хоть с двух, хоть с тридцати метров. Резко замахиваясь и швыряя телефон в стену, тот врезался в бетон с характерным треском, тут же рикошетя и падая на асфальт. Шатен подошел, шипя «Сука» сквозь зубы и поднял телефон, защитное стекло было разбито в крошку. Боря все это время смотрел в окно, за уходящим Ваней. Он, скрестив руки на груди и разворачиваясь уперся макушкой в рядом находящуюся стену, смаргивая выступившие слезы. Оба любят очень друг друга, не хотят терять. Но сейчас Хенку казалось, что он собственными руками убивал Кису, потому что знал же блять, если расскажет, шатен взорвется и пойдет рвать и метать, но молчать тоже не мог. Не хотел, чтобы их и так страдальческие отношения становились еще хуже из-за замалчивания каких бы то ни было проблем. Желая сейчас, лишь только чтоб все сгорело к черту, этот блядский дом, ебаная школа и универ, из-за которого они как раз и переехали.

*

Киса помнит только, как стоял у банкомата, закидывая деньги на свой счет, тут же переводя их Хенкину, а затем около десяти тысяч — матери. И себе оставил, на подышать и прибухнуть, он ведь только что доказал Боре и себе, что он справился, значит можно и отметить. Не самым легальным способом конечно, ну, других вообще никогда не предвиделось. Проснулся ночью, лежа в луже собственной крови. Двенадцать пропущенных — значит кому-то нужен был, все хорошо. Провел языком сначала по верхнему, а потом по нижнему ряду зубов. Зубы целы, все остальное заживет. И они теперь с Хенком заживут. По мимо того, что тела не чувствует — все нормально, значит стоило того. Дальше очнулся, видя только мелькающие над головой плоские квадратные светильники на белом потолке. — Опана, это где эт я... — как-то очень пьяно говорил Кислов. — Ванюш, как же так? — откуда-то слева донесся мамин голос, а потом и голос Антона, пытающийся ее успокоить. — О, мамуля... Любимая моя... Дорогая, нормально все, — улыбаясь в целые зубы, Кислов смотрел непонятно куда. у Вани разбит лоб, перекошен нос, вывихнута рука, на ноге вообще открытый перелом. Выглядит кудрявый парень хуже некуда, заставляя мать переживать за него. — И без вас, сука, справились, Константин Анатолич, — Кислов вытянул здоровую руку вверх, показывая средний палец потолку. Тележка реанимации скрылась за дверью в конце коридора, оставляя рыдающую женщину вместе с мужчиной позади. Константин усмехнулся, стоя над сидящим сыном и смотря вслед Кислову младшему. — Пасиб, пап. Если б не твои связи, я б не нашел его никогда, — Боря потер лицо руками. — За это не благодарят. Не будь ты моим сыном, я бы предпочел, чтобы такие как он, торчки, все повымирали, — переключая взгляд на блондинистую макушку. — Себе оставь свое мнение, — съязвил Хенкин младший. Отцу Боря все же позвонил, потому что до Кисы Хенк дозвониться не мог на протяжении нескольких часов. Попросил помощи, но не с деньгами, а потому что хотел найти пропащего. Потому что в Симферополе, где они оба сейчас учились, это было почти нереально для него одного, а больше обратится было не к кому. Кислова в конечном итоге все-таки починили, вправили руку, наложили гипс. Боря из его палаты не вылезал совсем в приемные часы. В день, когда шатен пришел в сознание, первое, что он сказал голубоглазому, было: «Борь. Пообещай мне, что ты больше такого не напишешь». Блондин тогда чуть не разрыдался, мягко целуя разбитые губы.