Постижение сущности

      В этом году февраль выдался снежным, сугробы выше колена растут сразу после бури, а под тяжёлыми шагами ломаются хрупкие лучики снежинок, что так отчаянно пытаются удержать друг друга поблизости. Всё, с чем людям приходится сталкиваться в этом мире — необъяснимая дрянь и мерзость, квинтэссенция темноты человеческой души. Когда кажется, что хуже быть не может, жизнь удивляет, подбрасывает на коврик у двери подарочную коробку, в которую далеко не каждый осмелится заглянуть. Там вовсе не мёртвая птичка или мышка, не кукла-вуду, пронзённая булавками и не загнанные под ногтевую пластину иглы, там надежда. Та вывернута внутренностями наружу, кровит, стенает, умоляет о смерти и тянет к человеку за дверью узловатые пальцы, ждёт, что её приласкают. Только вот ей не повезло опять: получатель такое же чудовище, что и отправитель. Дверь с грохотом захлопывается и ломает тяжестью хрупкий позвоночник, вокруг осталась лишь подъездная темнота и сырость.

Yoav — Angel And The Animal

      Ёнждун ненавидит свою работу, своих коллег, свои должностные обязанности, готов проклясть весь белый свет, но вынужден закрыть рот и бросить тело на заднее сиденье автомобиля — вести эту рухлядь он не хочет. Государственный бюджет настолько жалкий, что не может обеспечить качественное авто для следователя юстиции, не говоря уже о штатных сотрудниках.       Сегодняшний вызов откровенно странный, дамочка на месте оператора мямлила в рацию, словно призрака увидела, блеяла противно и гнусаво, зато просила поспешить, а ещё прихватить с собой пару офицеров с оружием. Сержант спереди возится с зеркалом заднего вида и ругается, потому что «эта дура на проводе даже код дела не назвала, куда мы, чёрт побери, едем?», в ответ получает многозначительную тишину. Ёнджун натягивает мягкий воротник дублёнки до подбородка и бережно похлопывает по кобуре с глоком — стрелять он ни в кого не планирует, ведь мозги оттирать долго, а мороки с бумажками много. Сформированной и укомплектованной в несколько полицейских машин группой они выдвигаются из отдела.       Дорога сквозь краснеюще-мокрое лобовое стекло мерещится путём в преисподнюю, асфальт ямами и трещинами раскрывает рот в мучительном вопле, который никто не слышит.       Ёнджун несколько долгих секунд борется со странным механизмом партульной двери и наконец вываливается в грязный снег, трупно хлюпающий под ногами. Он чувствует, как серая жижа забрызгала заднюю часть правой ноги до колена, брезгливо дёргает верхней губой и поднимает взгляд на место, к которому их вызвали, чуть щурясь. Небо заливалось разбавленной горячей водой кровью, та свернулась и гадкими дырами разрывала красивый закат. Вечером сугробы бликуют из-за искусственного жёлтого фонарного света, у Ёнджуна глаза слезятся невыносимо, но он упорно пытается приглядеться: унылый жилой комплекс, страшная и облезлая панель на несколько этажей, где обычно владельцы за копейки сдают квартиры прибывшим покорять мегаполис нищим мечтателям. Многолетняя свалка неподалеку и какой-то тошнотворный смрад.       — Кто-то сдох прямо на этом месте? — брезгливо морщится вывалившийся следом коп, — Ну и дерьмо, давайте двигать дальше, иначе меня вырвет.       Ёнджун виду не подаёт, но он всеми конечностями за, поэтому крутит головой в поисках мнимых опознавательных знаков. Кто-то из группы окрикивает растянувшуюся по темнеющей улице толпу и толкает облезлую металлическую дверь в одну из уродливых многоэтажек, без слов приглашает за собой. Идти жуть как не хочется. Чхве пропускает патрульных перед собой и, приложив немало усилий, захлопывает дверь позади, чтобы не намело в подъезд. За спиной смыкает зубы собака Баскервилей, с брызгами отрывая человеческую душу от тела.       Вонь здесь только усиливается, следователь фыркает пару раз, чтобы избавиться от забившегося в ноздри запаха и обмахивается кожаной перчаткой. Всей толпой они глухо топают по бетонному полу, но хотя бы не лезут выше, их цель — вымазанная зелёной краской мягкая дверь на первом этаже.       «Ну чё встали-то» — думает Ёнджун и раздражённо проталкивается ближе ко входу, дёргает ручку, а дверь на удивление со скрипом поддаётся.       Сначала в прорезаемом мраке он не видит ничего и озадаченно сводит брови, заглянув в пробуждающуюся ото сна бездну. Потом, привыкнув, начинает различать силуэты редкой мебели и в ужасе отшатывается, когда встречается взглядом с дюжиной испуганных пар стеклянных глаз. Сзади кто-то бряцает предохранителем и требует собирать понятых.       Ёнджун делает осторожный шаг внутрь квартиры следом за двумя матёрыми полицейскими, которых уже ничем не напугать, они стремятся разобраться с вызовами как можно быстрее и вернуться в тёплый участок с кофейными автоматами. Он медленно вертит головой и проглатывает трепыхающееся птенцом волнение, потому что планировка квартиры странная — нет ни коридоров, ни разделяющих стен, только бетонная коробка с окном и входной дверью, даже уборной не видно.       — Какого хера…       Посреди искусственно созданной однушки брошено четыре покрытых странными пятнами и разводами матраса, кое-где мятых и дырявых, а поверх них друг к другу и к батарее жмутся люди, переплетают изувеченные ноги, руки. Костлявые колени торчат словно острые пики, окрашенные перламутром синего, гематомы плывут по глади кожи шрамами-акулами, скатами и вьются муренами по запястью. Вонь здесь сильная настолько, что щиплет глаза крупной солью, приходится закрывать нос рукавом и дышать через раз. Смрад собирает в себе плесень, гарь, пот, мочу и лук, щупальцами оплетает незваных гостей. Чем ближе Ёнджун подходит к человеческому клубку, тем визуально меньше тот становится, куча бессознательных глаз впивается немигающим взглядом в тело подобно свинцовым пулям. Они боятся, но не ответного огня.       Чхве ногами разгребает завалы мятых жестяных банок, пустых и полупустых пластиковых бутылок, какой-то бытовой мусор и редкие шприцы без игл, чтобы сделать новый уверенный шаг по грязному линолеуму. Он опасливо спускается на корточки, дабы оказаться на одинаковом уровне с «жильцами» и тяжело вздыхает от болезненного зрелища: перед ним открываются реалии современного мира, непонятные и неприятные, особенно для любителей смотреть сквозь розовые очки и мечтать о возвышенном. Он сам это выбрал, он сам отказался от лицемерного лицеприятного и выбеленного светлого, нырнув с головой в порочный омут и язвы жестокого общества. Розовые очки бьются стёклами вовнутрь, рассекают косыми шрамами радужку и уродуют доверчиво протянутую руку. Поэтому он смотрит через силу на частично нагих, не считая редких элементов белья, парней и девушек, на обширные кровоподтёки, грубыми мазками перекрывающие кожу коленей, локтей, ягодиц и спин, из них запросто можно сложить «не подходи». Ёнджун чувствует, что все запертые здесь его не намного младше, совершеннолетние, но настолько печальные и смирившиеся, что можно в собственном здравом рассудке сомневаться начать.       Из трясины жалости следователя выдёргивают насильно, начиная топать позади и грубо вклиниваться в тонко организованное и увенчаное горечью пространство. Один из офицеров неосмотрительно близко подходит к потрёпаным матрасам, из-за чего девушка рядом с ним вздрагивает и скулит, ползёт назад, обвивая себя болезненно тонкими руками. Она бедром переворачивает пару красных пластиковых стаканов с непонятной жижей, натыкается спиной на испуганных сожителей и затихает, потому что бежать ей некуда. На нездоровом лице мучительно искривилась рваная рана вместо рта, стекая багряной бусиной к груди.       Первым делом патрульные под руки выволакивают слабо сопротивляющихся людей и передают их медикам скорой помощи, а потом принимаются за убогую квартиру. Кто-то распахивает отжившие своё деревянные ставни над ржавой батареей и впускает кислород с улицы, Ёнджун мельком пальцами без перчатки её касается, чтобы отопление проверить — холодная. Он собирает всё, что кажется более-менее значимым, в зип-пакеты и накидывает их неопрятной кучей у входной двери, пачкает в чём-то рукав дублёнки и убирается из квартиры на перекур.       Перед ним почти несут последнее тощее тело в носках и боксерах, спина у человека украшена двумя крестиками из синей изоленты прямиком под острыми лопатками. Дыхание Чхве учащается, потому что он замечает деталь, выбивающуюся из общей картины маргинального притона — чистый и свежий, явно ненатуральный блонд на чужих волосах. Он взрывается среди греха стерильным покаянием, вызубренной хлыстом молитвой, отпечатав на стенах бьющиеся в агонии чистилища фигуры без лиц. Времени на проморгаться и придти в себя не хватает, ведь голая спина внезапно перекрывается почти незаметными, как будто сотканными из дыма, крыльями.       Ёнджун забыл, зачем вообще вышел из квартиры, а теперь стоит и провожает глазами дрогнувший силуэт, опасаясь отъехать в дурку из-за переработок. ⛧       — Они чистые, — хлопает скоросшивателем о стол сержант, часом ранее посланный забрать заключения по дюжине пациентов, — Ни наркотиков, ни алкоголя.       И у Ёнджуна, и у его начальника одна из бровей скептически ползёт вверх, они бы подрались за возможность первым заглянуть в документы, только вот Чхве своё место знает, поэтому не лезет раньше положенного. Он собственноручно собирал шприцы, ползая по замызганному полу, отдал на анализ и высиживал долгие минуты в ожидании результатов, а теперь узнает, что запрещённых веществ никто не принимал. Что было в шприцах?       — Кроме того, у них нет одежды, нет документов, нет средств связи, — продолжает нудеть сержант, — Никто из них не отвечает на вопросы, поэтому их везут к нам.       Ёнджун подрывается со стула, противно скрипнув металлическими ножками по полу и напугав всех в радиусе нескольких метров, а потом устремляется в дежурную часть подразделения. Происходящее всё больше напоминает бред сумасшедшего — их вызвал непонятно кто, непонятно куда и непонятно зачем. Некто бестелесый дал наводку словно благодетель, только ошибся в расчётах, приняв облик мясника. Та жалкая однушка записана на человека, которого никогда не существовало, на фантома, чьи руки наверняка омыты в жертвенной крови по локоть.       Следователь размеренно стучит каблуками ботинок по полу, прикрывает глаза и силится вспомнить что-то ещё, но собственная память отказывается сотрудничать. Он обязательно вернётся к этому позже, отвлекается на автомат с газировкой в холле и ищет среди позиций банку с кофем.       Ёнджун делает большой глоток, наблюдая, как из кабинета неподалёку выбегает секаретарь, а потом округляет глаза и глухо давится хлынувшим в горло осознанием. Он лично дёргал незапертую дверь в квартиру. «Их там никто насильно не держал» — вспоминает он и стирает ладонью горькие капли с подбородка. В груди что-то гулко бьётся о рёбра и пугает своей настойчивостью, неумело вспарывает ножом для масла упругую кожу. Ёнджун корчится мгновение и раздосадованно отшвыривает почти полную банку в урну, делая несмелые шаги по направлению к приёмному отделению.       В дежурной части шумно как никогда, потому что она фактически не может вместить в себе такое количество людей. Все двенадцать доставленных толпятся у входа, подгоняемые патрульными в спину, и Ёнджун про себя отмечает, что их хотя бы одели — на ногах у каждого резиновые шлёпки, а поверх нагого тела голубая больничная туника. Касаясь бледной кожи, она делает и без того болезненно выглядящих юношей и девушек ещё белее, дарит трупный вид, оттеняет все синяки, краснеющие ссадины на лице. Следователь ищет глазами свободный стул, на который можно приткнуться, но встречается взглядами с отделом по борьбе с распространением наркотиков и запоздало понимает, что допрос вести будет не он, а штатный дознаватель. Ёнджун с облегчением прижимается спиной к прохладной стене. Руководство считает, что он всё ещё слишком молод для ведения серьёзных дел, поэтому часто оказывается за полосатой оградительной лентой. За свою пусть и не такую долгую жизнь он усвоил одну простую истину: если видишь, что все заняты — не мешай, а то ещё и тебя нагрузят. Вообще-то его рабочий день кончился 27 минут назад.       Допрос толпы в статусе «потерпевшие», что позже с удивлением выясняет Ёнджун, ожидаемо ни к чему не привёл. Старый дознаватель бесится внутри, потому что не получил ни одного ответа на свои вопросы, разговаривал точно с убогими маникенами, а не людьми.       — И что с ними делать? — он устало трёт ладонью морщинистый лоб, — Это бесполезно и бессмысленно. Глухо!       Чхве слушает в пол уха причитания, а сам глазами перебирает лица: острые, светлые и чистые, у некоторых по синяку под глазом и кожа содрана со щеки, в остальном — почти модели. Моментально находит голову, выкрашенную в блонд. Он уже видел этого человека, но со спины и в тёмном подъезде, поэтому пристально вглядывается в опрятную стрижку и опускает взгляд на лицо, с удивлением отмечая, что на него смотрят в ответ. Две чёрные бусины вместо глаз выглядят не то, чтобы пугающе, скорее заставляют чувствовать себя неуютно под волнами прямого интереса. У блондинистого юноши либо полный контроль над собой, либо он отсутствует совсем. Пустые глазницы терзают его, как могут терзать только навязчивые видения, ежедневно преследующие кошмары, утаскивая с собой на дно забвения. Ёнджун теряется на несколько секунд, будто наступил в глубокую ледяную лужу, думая, что она мелкая, но на самом же деле под водой земли нет, только разверзнулась пропасть.       — …Следователь Чхве! Как слышно? Придите же в себя!       И он приходит, обнаруживает, что на него в ответ никто не смотрит уже давным-давно и разворачивается к раздражённой команде. Когда к ним успел присоединиться начальник отдела?       — Это висяк, мы сворачиваем весь балаган и передаём его окружной полиции, пусть возятся сами, — Ёнджуну в руки впихивают худую папку с делом, — Убедитесь, что им дойдет факс и уберите это на место.       На лицах офицеров проступает очевидное облегчение, его бессмысленно скрывать, ведь возиться с затянувшимися преступлениями значит лишиться долгожданной премии. Кто-то командует выпустить молчаливую толпу и отправить «на все четыре стороны, без показаний они нам больше не нужны». Следователь хочет было возразить, что никто из них нормально не одет для прогулки по снежной февральской улице, но вовремя останавливается. Ему не нужны лишние проблемы. Да, жестоко, тяжело, а кому сейчас вообще легко? Порой Ёнджуну чудится, будто он слышит, как прогибается его хребет под тяжестью всех тех жизней, которые он, стиснув зубы, убирает в стол. Папка с сегодняшним вызовом исключением не становится, он укладывает её поверх кладбища идентичных и поворачивает ключ.       Ёнджун блаженно затягивается сигаретой на входе в участок и краем глаза замечает мелькнувший где-то сбоку силуэт. До впечатляющих своей навязчивостью грёз ему нет дела: ночь перед ним прекрасна, она не так безжалостна, как день, заставляющий вспоминать то, что хочешь забыть. Ночь многое собой скрывает, но порой обнажает те раны, которые при свете дня показать нельзя никому, одна из них — абсолютная пустота на душе, выжженая до тла степь. К одиночеству Ёнджун привыкал долго, а потом нарушал его в один день и был вынужден привыкать заново, с самого начала. Он выпускает изо рта жидкий сгусток сизого дыма и смотрит, как частички растворяются в уличной темноте среди сыпящегося с неба мелкого снега.       — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.       Следователь почти вздрагивает от внезапности и разворачивается. Он снова натыкается на блондинистого юношу, тот стоит возле урны и неотрывно смотрит на собеседника мерцающими глазками-бусинами, спрятав руки в складках больничной туники. Становится холодно только от взгляда на его внешний вид, на красный нос и влажные капли поверх льняного ворота. Ёнджун зябнет в устойчивой к морозам дублёнке и двух парах носков, при этом из носа у него всё ещё периодически течёт. Окинув расплывчатым взглядом бледную фигуру, он с облегчением отводит глаза, потому что не находит за чужой спиной пушистых крыльев, а значит и причины для посещения психиатра.       — Что ты здесь делаешь?       Ёнджун выдыхает вопрос вместе с паром и дымом куда-то в сторону, но не получает ответа. Оставив смятый фильтр внутри чрева урны, шагает мимо замершего во времени парня к машине. «На сегодня впечатлений достаточно» — думает он, расчищая лобовое стекло от налипшего снега и вымученно падая в возмутительно дорогой кожаный салон. Вычурный автомобиль Е класса — одна из немногих недоступных для штатных сотрудников полиции вещь, которую он сохранил, отказавшись от предыдущей жизни. С возрастом человеческая судьба становится только страшнее, амбиции и мечты молодых и перспективных окольцовывают шею, чтобы утянуть на беспросветное дно. Оттуда не видно блеска улыбки, не слышно ветра перемен, а разбухшее тело парализует симрение. На лице кристальная маска ведёт контур безразличия, солью подчёркивая красоту глаз. Теперь его лицо так похоже на материнское.       Парень заводит машину и поднимает глаза на дорогу, где жёлтый свет фар разрывает ночное естество. Прямо напротив автомобиля стоит тот же самый юноша и перебирает в пальцах край сырой туники. Ёнджун отгоняет от себя всплывающие кадры из хоррор-фильмов и рукой отмахивается от чужого присутствия. Только вот человек напротив сдвигаться даже не думает, лишь мельком из-под чёлки поглядывает.       — Ты придурок? — Чхве высовывает голову из приоткрытого окна, — Что ты хочешь? Иди отсюда!       — Можно мне с тобой?       Ёнджун на несколько секунд теряет дар речи в попытке осмыслить вопрос, а потом неуверенно кивает. Вид у парня напротив болезненный, почти жалкий, было бы верхом жестокости заставлять его идти пешком. Тот запрыгивает в салон моментально, как будто знал ответ наперёд, и дарит водителю легкую улыбку уголками губ. Автомобиль мягко трогается, взбивая колесами рыхлый снег, и минует забор полицейского участка, выезжая в освещённый город.       — Куда ехать? — вдруг вспоминает Ёнджун.       — К тебе домой, — меланхолично отзываются сзади и водитель резко давит по тормозам, — Что? Мне некуда идти.       Ёнджун сдавливает пальцами руль, но в мыслях чью-то шею, пока под ладонью в конвульсиях бьётся тоненький пульс.       — Выметайся.       — Если я выйду сейчас, то замёрзну насмерть, — тянет блондин, мотая головой, — Это будет на твоей совести, знаешь?       — Я не благотворительный фонд, а моя квартира не приют. Выметайся, пока я не выволок тебя силой.       — Пожалуйста?       Ёнджун передёргивает плечами в странном приступе холодной вспышки, роговица покрывается острым инеем и идёт трещинами. В собственной машине должно быть безопасно и комфортно, но глаза цвета разрастающейся паники смотрят на него из зеркала заднего вида, и он не понимает, кому та принадлежит. То ли собственная воет с гончими псами в унисон, обгладывая горячие кости, то ли чужая заполняет автомобильный салон бессчётным количеством забытых, но чётких до безумия смертей — каждый труп этой ночью будет незримым попутчиком. Ответственность за ещё одну жизнь падает на основание шеи звонкой гильотиной, потому что либо ты, либо тебя. ⛧       За окном зимой темнеет настолько стремительно, что порой перестаёшь замечать дневной свет, потерявшись в рутине: просыпаешься до рассвета, а возвращаешься с заходом утомившегося солнца. Люди считают, что ничего страшнее предательства, одиночества и смерти в жизни нет, но действительно пугающей становится перспектива пахать от зари до зари просто ради того, чтобы выжить. В такие моменты угрожает накрыть с головой, словно неистовый шторм, экзистенциальный кризис. Минувший день перестаёт отличаться от грядущего, неделя по продолжительности напоминает месяц, и всё это сплетается нитями синих вен и сосудов в тревожное чудовище. Ёнджун бежит от него, от себя, от жизни, от ответственности за собственные решения, как чёрт от ладана. Бежит от копящихся сообщений и звонков матери, от беспросветного одиночества. Он просыпается и засыпает с аффирмацией на иссохших губах, убеждая то ли себя, то ли небеса в правильности собственного выбора. Только вот правильного выбора в реальности не существует — есть только сделанный выбор и его необратимые последствия.       Ёнджун бы уже давно сдал кровожадный глок в сейф, но держит его близ себя в ожидании чуда, где дуло прилипнет к виску и щёлкнет курок, окрасив ресницы алой росой.       Когда автомобиль въезжает на парковку жилого комплекса, время электронных часов переваливает за полночь. Следователь трёт уставшие глаза, отчаянно ненавидя установленный на семь утра будильник, и выбирается из машины. Юноша покидает тёплый салон следом за ним, опуская босые ноги в снежное месиво, и даже не меняется в лице. Он замирает светлым видением, махни рукой — рассеится блестящей пылью, ту в дёсна втирают, дабы заглянуть в лицо худшему злу. Ёнджун уже, поэтому хранит молчание, в котором чудится, насколько громко ломаются косточки пальцев рук.       Они оба оставляют некрасивые кляксы грязи разной формы сначала в слабо освещённом холле с дремлющей консьержкой, затем на лестничном пролёте. Пока лифт поднимал их на далёкий одиннадцатый этаж, блондин успел облюбовать зеркало, в котором отражение строило ему сатирические клыкастые гримасы.       — Чхве Ёнджун? — чужой рот произносит то, что не должен был знать его обладатель.       Какого чёрта? Упомянутый умудряется сохранить спокойное выражение лица, удивляя даже самого себя, хотя внутри бьёт в набат ощущение того, что надо бежать. Быстро и не оглядываясь. Он не видит лица юноши, зато цепляется за благочестивую ухмылку в зеркале, а потом и за собственную покидающую тело душу, не собираясь оставаться один на один с предчувствием скорой гибели. Кислород в небольшой кабине резко исчезает, в глазах мутнеет, зато сердце заходится в гулком страхе, закладывая уши. Ёнджун уверен, что возмутительный грохот из груди слышит не только он, смачивает языком пересохшие губы и хрипит в попытке выдавить возмущение, но не получается произнести ни слова. Вдоль мочки уха начинает литься нежный смех, едва различимый за сердцебиением, в лёгкие снова хлынула нить кислорода.       — На стене участка висит доска с фотографиями сотрудников, следователь Чхве Ёнджун.       — Ты знаешь моё имя, но я твоё — нет.       — Я Бомгю, — опоздавшее отражение остаётся в гордом одиночестве, — Чхве! Чхве Бомгю.       Двери лифта приглашающе разъезжаются в стороны и юноша выплывает из него крайне уверенно, чтобы прочитать четырёхзначный номер на одной из ряда идентичных табличек, замерев у входа.       — Одиннадцать одиннадцать. О, нам сюда?       Ёнджун словно впервые видит номер своей квартиры, четыре единицы вбиваются деревянными кольями в тело по очереди, оставляя длинные занозы. Его начинает тошнить от влажного хруста. Такие числа не становятся простым совпадением, приковывают взгляд и посылаются самой судьбой. Та остервенело тыкает его носом в вензельные буквы на записке, как новорождённого котёнка, а Ёнджун не умеет читать прописной шрифт. И в свой дом он никого впускать тоже не хочет. Не хочет отмывать ламинат, по которому тащит за трещащий ворот туники Бомгю, тот, кажется, специально оставляет как можно больше серых луж после себя, чтобы утопиться в их мутной глубине.       Он охвачен белой и холодной яростью, от которой кровь не кипит, а застывает на концах утративших чувствительность пальцев, грубо вталкивает растерявшегося парня в ванную. Дверь захлопывается прямо перед покрасневшим носом Бомгю, чей испуганный взгляд становится эпицентром и первопричиной казни, которую собственноручно избрал для себя Ёнджун. Молитвенно-бледными ладонями он давит на грудь, почти подносит оспасную бритву к шее. Алая нитка сшивает крайнюю плоть глаз, где скопились ресницы, и глотает, задев лезвие дрогнувшим кадыком. Рваными вдохами уходит с губ гнев, постепенно принимая облик выцветших сожалений. Гнев ли то, или страх, вселяемый цепью тёмных мыслей в голове? Бояться самого себя уже привычно, самый главный враг и самый страшный грех, самый острый нож — он сам. Чужой рассудок неподвластен осознанию, уступает место личностной драме в сотнях актов.       Ёнджун разворачивается в импульсивной попытке дёрнуть за дверную ручку ванной комнаты, а потом слышит шум бегущей воды. Ладно.       «Ладно», — думает он, перекапывая ящики с вещами. Под руку попадается старая футболка с жёлтым смайликом Нирваны, Ёнджун искренне не понимает, почему обладатель мёртвых глаз так счастлив.       А потом проводит параллель между логотипом и Бомгю.       Он опускается на корточки около ванной, сжимая в руках стопку вещей, и прислушивается к глухому бормотанию изнутри, отражающемуся от мокрой плитки. Слов не разобрать, те перекрывает ласковый шёпот проточной воды, скрывает чувства, звуки, тайны, будто оказался на чужой исповеди. Обнажённую правду священник утопит в ароматном вине, а исповеданный и вовсе не раскается, признание греха без должных сожалений — откровенное лицемерие. Ёнджун начинает глубже дышать, сплетая концы ресниц, и в белом шуме находит знакомую себе мелодию, в полудрёме сливаясь с ней тихим мычанием, напоминающим пение. Крупицы времени стекают в сливное отверстие без остатка, минуты то или часы.       Кара с грохотом падает на голову распахнувшейся дверью и больно бьёт по затылку. Ёнджун оборачивается, заново наполняемый безрассудной яростью, но внезапно видит не врага, по отношению к которому дозволено всё. Он видит Бомгю. Тот просто стоял и смотрел, не делая попыток напасть, пока по волосам цвета ржи сбегала на острые плечи ртуть. Само целомудрие, которое все люди имеют от рождения и теряют по пути, смотрело на него с немой мольбой о чём-то. Тихое удивление скатывается с порозовевших от пара губ, а Ёнджун не может в полной мере осознать, что перед ним. Скалозубое отражение играет в салки с благочестием, маскарон трагедии и комедии не в силах уживаться в одном теле. Их столкновение было похоже на крик о справедливости. Где-то глубоко внутри Ёнджун понимает, что парень обращается к нему так, как невежественные прихожане обращаются в молитве к богу: «Я верю в тебя, пока мне это выгодно. Я обещаю тебе всё, а потом не дам ничего. Я не хочу с тобой бороться, так что, пожалуйста, пощади меня». В нём нет ни капли искренности.       Ёнджун, прикрыв глаза, протягивает обнажённому телу одежду. Дверь, глухо ударяясь, закрывается и открывается вновь с большей осторожностью, но Чхве обезопасил себя и привалился к противоположной стене. Футболка подошла идеально плохо, огромный и мятый ворот падает с ключиц туда, где грудь истоптана до ссадин и дыр. Плечи укрыты, но бёдра наги.       — А штаны?       — Велики.       Ёнджун отпихивает парня с прохода, вложив в толчок больше силы, чем хотел изначально. В ванной мази хранятся, он берёт, не читая наклейки, и кивком головы отправляет Бомгю по коридору. Гость перешагивает собственные творения луж, будто скверну, держит осанку и голову прямо. Руки связаны, глаза закрыты, изощрённая пытка — прогулка по пиратской доске прямиком в морскую пучину. Уронив своё стеклянное тело меж подушек дивана, Бомгю смотрит в чёрное окно и молча поджимает под себя ноги. Он ловит банку мази не глядя.       — Сам справишься? — подталкивает к действию Ёнджун, складывая руки на груди.       Футболка соскальзывает через голову и становится понятно, что не справится. Там, на проходе ванной, Ёнджун усиленно не смотрел на человеческий холст, а теперь вынужден глотать море, вспенивающееся штормом на покатой спине. Вдоль позвоночника поселились синяки-моллюски и белые киты укрыли плечи, пологие берега расступаются до глубоких впадин Венеры и уходят под резинку белья. Последствия жалости и всенепременно появящейся привязанности он осознаёт не полностью, когда касается лунки меж позвонков. Пальцы напряжены, дрожат и не слушаются, едва задевая отпечатком влажную спину. Отличная наживка, проглоченный стальной крючок и ловля на живца. Но кто тут жив? Бомгю гладит свои колени, прозрачные вены и совершает оплошность, дёрнувшись в сторону — под чужими ладонями кожа расходится двумя перламутровыми шрамами. Их больше не спрятать крестами изоленты, из распахнутой форточки вместе с зимним ветром отчаяние просачивается даже сквозь плотную мазь. Ёнджун отшатывается и захлопывает зияющее окно, обогнав желание выброситься. Он не взлетит, а полумесяцы из-под мнимых крыльев прокладывают путь от края до края, цена спасения — один невесомый шаг. Бомгю касается липкими пальцами невода синяков, сохранивших воспоминания на груди, неосознанно дёргает не свою душу. От рая до ада — сорвавшийся вздох.       Ёнджун забирает протянутую баночку и вновь прикрывает глаза, Бомгю прикрывает тело футболкой, завалившись на бок.       — Останешься здесь. Ничего, кроме дивана, я тебе предложить не могу. Стены тонкие, если что — зови, — он задумывается, миновав выход в коридор, — Но лучше не надо.       И ныряет в тень квартиры, перешагивая лужи. По краям те серые и безобразные, а в центре всё ещё пытаются блестеть, отражаются мутными звёздами — каплями остывшего солнца на роговице, накрывают глаза, но не удерживают тепло. Несколько лун разбросаны во мраке коридора как гирлянды, череда света из окон дома напротив.       Ёнджун бряцает пряжкой ремня и стремится выпутаться из душащей его формы как можно быстрее, минуя порог спальни. Брюки сменяются на спортивные штаны, колени соприкасаются с мокрым полом коридора. Он долго избавляется от разлившихся слёзами клякс и в одной из них встречает молчаливого близнеца. У собеседника глаза Мунка, одно глазное яблоко слепо, второе постигает реальность, где всё мертво. Ни одна теория полностью не может объяснить, что они такое — ни одна теория ничего на свете не объясняет. Причины собственных действий гораздо сложнее и разнообразнее, чем способен воспринять разум, и редко определённо очерчены. Причину жалости к Бомгю, не поддающемуся ни объяснению, ни опасению, невозможно додумать до конца. Вопрос «зачем?» — ответ «!мечаз», но оба немо смотрят в тишину.       Только оторвав покаянную голову от земли, можно встретиться с предполагаемой разгадкой. Та свернулась клубком на диване и спрятала руки под голову, а от лопаток и до пола струятся два пушистых дымных крыла. Комната за веками становится мутной, время деформируется — из секунд в минуты и часы, расплываются контуры ограниченного пространства страхом заполненной гостинной. Ёнджун неспокоен, обостряются чувства и бьют по затылку кадилом, вокруг головы ореол. Смог путает сознание и ведёт под руку, ощущение, будто наглотался упавших звёзд и бензина. Лёгкие вспороты острыми краями пятиконечных светил так, что не вздохнуть и не выдохнуть.       Он находит себя преклонившим колени перед диваном, пальцы сжимают ирреальные крылья, но ловят друг друга в кулак. Ряд белёсых перьев едва переливается в темноте, искрится сколотым хрусталём. Огниво и кремень производят сноп кусачих искр, жгут витые ресницы. Там хворост прошлого и огонь настоящего, молочная вязкая пенка не плотнее пустоты застилает отчаянный взор. Ёнджун смотрит на линии, расчертившие ладонь, силится найти ответы в болезненно изломившемся Марсе. Он не псих, чёрт возьми, но вокруг умирают все звуки и остаётся только монотонный звук секундной стрелки. То, что ему позволено — тайна для разума, ужас и пульс по вискам. Достаточно выйти за грань человеческого контекста, чтобы проснуться, только хтонический образ реален и ясен до безумия, почти касается в ответ. Ёнджун спешно отмахивается от мутного видения, мириады голосов человеческих, и подрывается на ноги, набитые мягкой ватой. Крылья, дрогнув, растворяются в сумраке ночи, а он сбегает прочь, хватаемый за ступни дурным кошмаром.       Только после того, как прекратятся шаги и закроется дверь чужой спальни, Бомгю распахнёт серебристо-слепящие глаза.