Жаркое солнце Сицилии

Жгут раскалённые камни

Мой лихорадочный взгляд.

Дымные ирисы в пламени,

Словно сейчас улетят.

О, безысходность печали,

Знаю тебя наизусть!

В чёрное небо Италии

Чёрной душою гляжусь.

Последние лучи тлеющего заката терзали уютные узкие улочки, погружая их в необыкновенный персиково-красный туман. Судя по его яркому, кровавому оттенку в ближайшие дни жара, терзающая город последние недели, наконец пойдет на убыль и вскоре сменится свежим бризом, пришедшим из-за моря. И не смотря на метеорологические исследования, впечатлительные горожане всё равно списывали кровавые закаты и луны на оборванные местной мафией жизни, считая, что даже солнце скорбит по умершим. И те, кто верил им, боялись ступать за порог, видя алые лучи на мягких волнах моря. Высокий каменный свод церкви выглядел еще величественнее в этом кровавом сумраке. Каменные стены, колоны из благородного белого мрамора, чашевидный купол с башенкой и искрящимся крестом наверху. Тяжелые дубовые двери. Все прихожане знали, что после вечерней службы они не доступны для простых мирян. И только редкие прохожие на церковной площади могли видеть, как через кровавые лучи заката в них протискивается высокий силуэт. Внутри церкви стоит приятная возвышенная тишина. Ни одна живая душа не посмеет явиться сюда в неположенное время, нарушая тихий, богоугодный ритм жизни местных служащих. Тем же, кто души и вовсе не имеет, казалось бы, вход сюда должен быть запрещен постоянно. Но кто знает, какие секреты таят тяжелые каменные своды, потрескавшиеся от времени иконы и хранящие столько чужих грехов и воспоминаний алые ковры. Святое молчание длинного коридора с высоким потолком нарушается гулким звуком чужих шагов. По темным окнам с библейскими гравюрами быстро плывет тень знакомого церкви и кровавому закату человека. Темные, как смоль, волосы, широкие плечи, обтянутые черной тканью строгого костюма, выглаженные брюки, остроносые туфли. И будто бы дьявольски горящие, заглядывающие прямо в душу, глаза. О, сколько печалей они успели познать за срок, меньший даже, чем жизнь Христова. Величественная церковь давно принимает сею заблудшую душу. В её стенах был замолен не один тяжкий грех, совершенный ею, они слышали ни одну историю о невинно пролитой крови, прерванных жизнях и разрушенных судьбах. В прочем, им и положено было знать о таком. Ведь не зря же испокон веков к ней приходили замаливать свои грехи главы династий местной мафии. Хэ Чен, сын нынешнего Дона и младший босс по совместительству, был знаком с этой церковью без малого всю жизнь. И в трудные минуты, вроде нынешних, именно в этот нерушимый покой стремилось его израненное сердце. Его нельзя было назвать особенно набожным или, хуже того, мягким человеком, – слишком хладнокровно он расправлялся с своими врагами для этого. И всё же, уважение к церкви, ее обычаям и культуре занимали особенное место в его душе. Шагая по вымощенным коридорам, кланяясь иконе Божьей Матери, смотря на тихое пламя свечей, он заново ощущал давно утерянное чувство спокойствия и уверенности – в себе, в правильности своих намерений, в завтрашнем дне, в нерушимости их семьи. Это было так же необходимо, как глоток свежего воздуха или хорошего красного вина за ужином. Это помогало собраться с мыслями. Тем более, что единственный человек во всей Сицилии, а то и во всем мире, кому Чен мог доверить муки своих переживаний, находился здесь. И только здесь он мог выслушать его со всей необходимой при этом таинственностью и тишиной. Монументальный фигура в черном выскользнула из дверей, когда он был примерно на середине коридора, и сразу же двинулась ему навстречу. Гордо расправленные плечи, темная ткань рясы, зафиксированная на поясе простым ремнем, выглядывающие из кармана светлые четки. Белые, словно снег, коротко стриженные волосы, высокий лоб, прямой нос и тонкая полоска губ. Человек, с которым они провели ни одну бессонную ночь вместе – Цю Гэ. В прочем, в этих стенах его стоило называть святым отцом. Они встретились, останавливаясь, возле одного из высоких окон, смиряя друг друга непоколебимыми взглядами. Хэ смотрел устало, Цю – с некоторым превосходительством. – У вас кровь на рубашке – Мужчина легким движением расправил чужой воротник, испачканный словно в оттисках заката. Правила приличия никогда не существовали для этого человека. Он будто бы стоял на голову выше остальных, зная все тайны прихожан и владея информацией, не доступной обычным человеческим ушам. И был весьма нахален и горд в общении даже с младшим босом семьи Хэ. – Я знаю – Чен не собирался скрывать очевидное. Он пришел сюда, к нему, именно за тем, чтобы покаяться в тяжких грехах, лежащих на его плечах. Смысла прятать их физические последствия, вроде чужой крови на вороте и синяков на запястьях, не было. – Зачем вы пришли ко мне в последних лучах заката? – Прямой взгляд чужих светлых глаз будто бы прожигал насквозь. Пожалуй, взгляд Господа там, наверху, будет ощущаться в половину не так же величественно, как этот – холодный, яркий, не таящий ложных надежд. Оттенённый огненной геенной заходящего солнца. – Я устал после вечерней службы – – Мне...нужно исповедаться – Чен сглатывает стоящий ком в горле. Святой отец с пониманием кивает, не спуская с него ледяного взгляда. Они молча следуют из коридора сквозь пустые залы к маленькой комнате. Красные шторы, статуя Распятия, – подходящая для подобного, таинственная обстановка. Считается, что в церкви человек остается наедине с своими мыслями, наедине с Богом. Чен же приходит сюда за пониманием и живым словом. Он снимает пиджак. Цю запирает дверь. Зажигает свечи. Садится на подготовленный для подобного стул, загораживая пламя и распятие. Складывает ладони на колени. – Что ж, слушаю вас, господин Хэ Чен– – Я повинен перед Господом во многих грехах...– От этого уже не спастись. Это – конечная, предел, дальше – только пустота сладостного небытия. Он сам желал этого, сам пошел навстречу. И теперь ему остается только следовать негласным правилам, воцарившимся меж ними, кажется, еще с первой минуты их знакомства. – Но, клянусь именем матери, я проливаю кровь лишь во имя справедливости и сохранения чести семьи и родного брата... – Он медленно опускается на колени. Ворс красного ковра, предусмотренного специально на подобный случай, ясно ощутим даже сквозь плотную ткань брюк. Чен поднимает голову, скользя взгляду по чужому силуэту. Его лицо затемнено, и невозможно понять, о чем он думает в настоящий момент. Видно лишь эти треклятые ледяные глаза. Ох, знал бы только мир, как часто погибал из-за них Хэ в своих снах... – Вы сделали то, о чем помышляли во время прошлых наших встреч? – Чужая ладонь ложится на собственный затылок, пододвигая чуть ближе к себе. Чен старательно избегает прямого взгляда в сторону чужого торса, продолжая пилить алыми в отблесках свеч зрачками его лоб. – Именно так, да – – Закурите – Цю осторожно достает из кармана, спрятанного под рясой, трубку, набитую табаком. Зажигает ту и осторожно передает Чену, фиксируя возле губ. Хэ с наслаждением вдыхает терпкий табачный дым. Вторая ладонь Гэ по-прежнему покоиться на его затылке. Поглаживает, мягко перебирает отросшие за пару месяцев пряди. Курят они в молчании – ожидающем и томном. Чен чувствует, как напряжение скапливается в каждом уголке его тела, а более всего – внизу, в штанах. Беспрекословное подчинение этому мужчине всегда отзывалось в нем плотским грехом, и ничего с этим сделать нельзя было – ведь грех этот вместе со всей его жалкою любовью был единственным страданием, и оттого искуплением. Дым мягко заполнял комнатку. Глаза от него пощипывало, но Хэ всё равно упорно не желал их опустить, продолжая заглядывать в чужое лицо – гордое, возвышенное. В нем чувствовалось всё то разнообразие великой непокорной крови, которое пестрело в священнике, открываясь иногда с неожиданных сторон. И эта чертова гордость с властью. Он никогда не злоупотреблял ей, но всеми доступными ее крупицами пользовался с умом. От того проигрывать ему в этих собой же инициированных состязаниях вовсе не хотелось. Считалось, что властью над младшим боссом в семье обладал только Дон, и как же далека реальность от выдумки! На самом деле, полным и безграничным контролем над Хэ Ченом, человеком, которого за глаза звали ледяным убийцей, имел только он – бесконечно гордый, возвышенный и знающий толк в хороших книгах – Цю Гэ. И что самое ужасное, ему безумно хотелось подчиняться. У Чена были другие варианты, был выбор, было всё, что угодно, чтобы избежать подобного. Но он шел сюда из раза в раз осознанно, по своей воле, следуя каким-то неявным, едва проступающим порывам быть покоренным. Ему безумно хотелось стоять вот так перед ним на коленях, замаливая грехи, хотелось смотреть в его безжалостные (прекрасные) глаза, хотелось следить за движениями кровавых лучей на бархатной коже, наблюдать за подёргиваниями выступа на шее, когда тот заходится новым тихим вздохом от движения его носа по бедру... – Поможете ли вы избавиться мне от греха? – Эта игра – обоюдна, Чен это прекрасно знает. И следующий шаг за ним, что ему тоже подробно известно. Он роняет голову на бок, отчего выбившая из зачеса прядь спадает к уху. – Конечно – Наконец, холодное неприкосновенное выражение чужого лица меняется. Губы растягиваются в столь знакомой и милой сердцу коварной ухмылке, белоснежными зубами наружу, светлые брови слегка поднимаются вверх. А в глазах загораются те шальные, дьявольские, огоньки, которые и могут быть только у священника, покрывающего мафию. И иногда ставящего будущего Дона на колени перед собой. – Вы же знаете, что избавлением от сего служит труд и страдание – Чужая ладонь властно надавливает на затылок, направляя к себе. И Чен с мазохистским удовольствием пододвигается ближе, скользя ладонями по чужим бедрам. Цю прислоняет его к своему торсу щекой, и Хэ невольно ощущает жар, идущий от низа его живота. – Так трудитесь же на славу...– Он осторожным движением убирает край темной ткани вверх, открывая вид на характерный бугор, проступающий через ткань брюк. Ведет носом по линии чужого тела вниз, к ремню, останавливается возле него, дразня, языком заползая за край. Расстегивает тот вместе с ширинкой, спускает ненужную ткань вниз по бедрам. Скользит ссохшимися губами по чувствительной коже, вдыхая ее приятный мускатный аромат, мешающийся с запахом ладана, которым пахло от всех вещей в церкви. – Не похоже, чтобы вам доставляло это страданий – Цю нагло ухмыляется, фиксируя и вторую ладонь у него на затылке, прижимая щекой к рельефно проступающему через ткань трусов члену. Хэ поднимает пылающий взгляд, откидывая волосы с мокрого лба. В них обоих, пожалуй, слишком мало чести, чтобы задумываться о звенящей пошлости подобного. – Зато, это доставляет удовольствие вам – Зрачки, обрамленные темной пепельной радужкой, сверкают дьявольскими огнями, когда Чен прижимается губами к головке, не утруждая себя тем, чтобы избавить их от мешающей ткани. Извести его, довести до дрожжи в пальцах и непростительного удовольствия, – это всегда стояло на первом месте и в сравнение не шло ни с какими попытками облегчить себе работу. Тем более, что он сам, добровольно, шел на подобное. Гэ старается не меняться в лице, когда Хэ проводит языком по всей длине, смачивая бельё своей слюной. Давит на чужую голову, вжимая в себя с властным: – Сними – – Как скажете, святой отец – Чен натурально издевается. Выражение его лица вовсе не меняется, когда он дразнящими движениями больших пальцев, до ужаса медленно, стягивает трусы, освобождая налившийся член. И лишь шальной лихорадочный блеск выдает его. Первые же прикосновения его горячих губ немилостивы и божественны по ощущениям. Цю кажется, что он утопает, плавится в нем, погружаясь все глубже и глубже и даже не стремясь найти выход. Чен играет языком с головкой, то сильнее погружает внутрь, заставляя упереться в заднюю стенку горла, то наоборот практически полностью отпускает – и контраст температур бьет под дых, запаляя еще сильнее. А еще подчиняется, беспрекословно следует каждому его желанию, каждому движению рук. Не сопротивляется даже повелевающему "глубже" – двигается ближе, обхватывает сильнее, практически на половину, и позволяет толкаться вглубь собственной глотки. Тяжело, заполошно дышит – ноздри судорожно сужаются, широко раскрываются. Ресницы дрожат, в уголках смольных глаз собираются невольно выступившие капельки слез, скользят по черным ресницам и щекам. Цю, утопая в приятности ощущений, все ждет, когда тот прекратит – когда дойдет до черты. Властно сжимает чужие волосы, накручивая пряди на пальцы, манипулирует его движениями, надавливая на затылок и заставляя то прижаться ближе, то наоборот слегка отстраниться. Двигает бедрами ему навстречу – жестко, стремительно, властно – в совершенно бешенном темпе. А тому все мало. И красных глаз, и скатывающихся слез, и грудных невольных всхлипов и кашля, рвущегося из груди – нет, только благодаря этому он не прервет сладкую пытку, терзающую их обоих. Гэ понимает, что его собственная черта близко, когда в ребрах начинает жечь с новой силой, а тугой узел внизу живота распирает всё сильнее. Его движения становятся еще более резкими, быстрыми. Он вбивается в чужую глотку, забывая про все внешнее и оставаясь лишь в мире этих великолепных ощущений. Краем сознания ловит чужие хрипы, покрасневшие белки глаз, расширенные зрачки, а в них – безропотное подчинение и такое нелепое обожание... И это становится последней каплей в чашу его самообладания. Цю с тихим стоном изливается в чужое горло, замедляя движения и в спокойствии опускаясь на кресло. Воздух будто бы разряжен, лишен кислорода. В нем есть только запах ладана, разгоряченной кожей и чужое шумное дыхание – тяжело насытится тем, чего тебя практически лишили. Чен откидывает голову назад, вытирая рот ладонью, и сипло пытается отдышаться. Цю осторожно притягивает его к себе, заставляя подняться выше. Прижимает лбом к груди, опуская ладони с затылка на шею, а после на лопатки, и осторожно оглаживает спину через ткань рубашки. Кровавый отпечаток на той не виден в блеске свеч. – Вы всё сделали правильно, господин Чен, вы все сделали правильно...–