Любой ценой

      Последнее, что Тодороки запомнил — жуткую слабость во всем теле и шум мотора. Его предпоследним воспоминанием стало то, как они вместе с Бакуго возвращались с дополнительных занятий для получения временной геройской лицензии. Как всегда, они шли чуть поодаль друг от друга, иногда обмениваясь колкостями. Точнее, их источником был Бакуго, Тодороки предпочитал же просто молчать. Хотя молчать ему не хотелось, хотелось поделиться тем, что с того самого момента, как они вышли на улицу, его преследует какое-то максимально нехорошее предчувствие. Но он не проронил ни слова, понимая, что Бакуго лишь посмеется над ним. А потом, когда они свернули в безлюдный переулок, чтобы срезать путь, появилась какая-то машина черного цвета. Номеров не было, и это был прямой сигнал к тому, чтобы начинать действовать или бежать, но ни Тодороки, ни Бакуго не успели среагировать. Со стороны переднего пассажирского сидения открылось окно, показалась чья-то рука, и воздух наполнился едким серовато-голубым дымом.       Вновь открыв глаза, Тодороки обнаружил себя лежащим на сыром полу, в каком-то темном помещении. Судя по запаху, это был подвал, наверное, заброшенного здания. Сквозь маленькое окошко у самого потолка, в комнату проникал тусклый дневной свет, откуда-то доносился звук капающей воды. Железная дверь, расположенная в противоположном конце комнаты, скорее всего, была заперта. Однако внимание Тодороки не оказалось сконцентрированным ни на одной из этих деталей. Очнувшись, он осознал лишь одно — ему больно.       Это было странное чувство, не похожее ни на что: ни на болезнь, ни на травму. Ее источник находился будто бы нигде и везде одновременно. Утешало лишь то, что ее можно было терпеть, что Шото и сделал. Убедив себя в том, что сейчас его состояние не является приоритетом, Шото попытался проанализировать ситуацию. Он глубоко вздохнул, приказал себе успокоиться и, приняв сидячее положение, внимательно осмотрелся по сторонам.       Бакуго лежал рядом, и почему-то Тодороки этот факт придал уверенности в себе. Но лишь до того момента, пока он не обнаружил одну странную деталь — пиджак Бакуго лежал рядом, рукав его рубашки был сдвинут чуть выше локтя, а рядом валялся использованный шприц. Отголоски паники промелькнули в голове яркой вспышкой боли, которая стала еще сильнее, когда Шото обнаружил то, что ему следовало заметить раньше — пуговицы на рукаве его собственной рубашки тоже были расстегнуты. Судорожно дернув рукав вверх, Тодороки увидел на изгибе локтя след от укола. Он чувствовал, как кровь начинает леденеть, но все еще удерживал себя от паники.       Нужно было во время разобраться, попытаться сбежать или дать отпор тем, по чьей вине они оказались здесь, но сперва Бакуго. Игнорируя слабость и боль во всем теле, Шото присел перед ним на колени, потряс за плечо.       — Эй, — тихо позвал он, не узнавая собственный голос, — проснись.       Бакуго никогда его просьбы не исполнял, но на этот раз, кажется, сделал исключение. Он приоткрыл глаза. Ему понадобилось меньше времени, чем Тодороки. Уже в следующую секунду Бакуго принял сидячее положение и спросил:       — Какого хрена?       Хотелось бы Тодороки знать ответ на этот вопрос.       — Только не говори мне, блять, что нас опять похитила сраная Лига злодеев?!       Шото мог бы напомнить о том, что его Лига злодеев никогда не похищала, но не счел это уместным. Ему было плохо, и он подозревал, что сил почти не осталось. Не было смысла тратить их на ненужные конфликты. Теперь им с Бакуго нужно держаться вместе. И Бакуго, к счастью, кажется, даже не был против, надо полагать, понимая плачевность их положения.       — Ладно, похуй, давай просто свалим из этого ебаного подвала, — заявил Бакуго, четко давая понять, что они сбегут отсюда вместе.       Тодороки подозревал, что сделать это будет непросто, но не стал возражать, когда Бакуго поднялся на ноги и направился к двери. Лучше пробовать сделать хоть что-то, чем просто сидеть и ждать. Однако Бакуго не успел ничего сделать. Он вдруг резко схватился обеими руками за голову и выдохнул сквозь сомкнутые зубы.       — Черт… тебе тоже хуево? — спросил он.       Тодороки кивнул.       — Кажется, нам что-то вкололи, — сказал он, взглядом указывая на шприц.       — Я их убью!       Тодороки знал, что означает подобная интонация Бакуго — тот действительно собирался их убить, кем бы они ни были. Шото догадывался, что будет дальше, и уже мысленно приготовился к грохоту взрывов. Он инстинктивно закрыл глаза, но тут же открыл их вновь, когда вместо грохота услышал голос Бакуго, полный непонимания и, что самое ужасное, растерянности.       — Что?..       — Что? — переспросил Тодороки.       — Я не могу использовать причуду.       Слова Бакуго эхом отозвались от стен.       Тодороки следовало бы попытаться использовать свою, но он будто бы уже знал, что это провальная идея. Однако все равно попытался. Сначала лед. Потом огонь. И ничего. Ничего не получалось. А потом в голове вспыхнула невыносимая боль, и мрачная комната начала уплывать куда-то. Закончилось все темнотой, которую, несколько позже, нарушил знакомый голос:       — Половинчатый, мать твою, не смей подыхать!       Тодороки сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Наверное, Бакуго подхватил его, когда он терял сознание и, наверное, нужно было поблагодарить его за это, но, как только способность думать вернулась к Тодороки, он тут же начал думать. Обо всем, но, в частности, о том, что они с Бакуго не могут пользоваться причудами, а значит, спастись будет намного труднее. Ощущение собственной беспомощности накрыло Тодороки новой волной паники. А вот Бакуго пока был просто очень зол, и это даже дарило некую надежду.       Шото думал до тех пор, пока не почувствовал, как из носа начала вытекать густая кровь. Догадаться было совсем нетрудно, что причина не в мыслительной деятельности, а в той дряни, которую ему вкололи. Именно тогда Тодороки стало страшно, но он все еще не сомневался в том, что они с Бакуго найдут способ выбраться из ситуации. Они будущие герои, и у них нет права на какой-либо иной исход событий.       Тодороки запрокинул голову, надеясь, что кровь остановится.       — Придурок, ты не в курсе, что голову надо наоборот вперед наклонять?       Прежде, чем Шото успел переосмыслить слова Бакуго, тот бесцеремонно положил руку на его затылок и наклонил его голову. Но ладонь почему-то так и не убрал.       — Я же сказал тебе не подыхать, так какого хуя?       Шото сдавленно улыбнулся — это все, на что его хватило. Казалось, что с каждой секундой ему становится все хуже и хуже. Кровь из носа продолжала идти, алыми каплями падая на школьную рубашку. Сердце начало биться как-то странно и рвано. На висках выступили капли холодного пота.       — Нужно просто открыть эту блядскую дверь и…       Бакуго не договорил. Он резко убрал руку с затылка Шото и прижал ее к своей груди, туда, где было сердце.       — Тебе плохо? — спросил Тодороки, приподняв голову.       Впрочем, спрашивать было не обязательно, чтобы понять, что да.       Бакуго намеревался сказать о том, что им нужно открыть дверь, но пока он, прислонившись плечом к стене, пытался отдышаться, дверь открылась сама. От звука ключа, поворачивающегося в замке, сердце Тодороки сжалось. Воображение уже рисовало Даби, Шигараки или еще кого-нибудь из Лиги. Однако…       На пороге возникла девушка. Тодороки точно никогда не видел ее прежде. Если бы видел, он бы запомнил. Девушка выглядела безумно: растрепанные темные волосы спадали на плечи, закрывая половину лица, губы были накрашены кислотно-розовой помадой, а грязное и мятое платье с кружевами на манжетах и воротнике совершенно ей не подходило. В руках девушка держала старые электронные часы. Они показывали обратный отсчет. Тридцать семь минут и сорок одна секунда. Сорок секунд. Тридцать девять. Время убывало.       — Кто ты, блять, такая и что тебе от нас нужно? В Лиге Злодеев пополнение что ли? — гневно выпалил Бакуго, превозмогая боль.       Глаза девушки округлились от удивления.       — Не-не-не, я не злодей и не знаю ни о какой лиге, — противным писклявым голосом ответила она, — я просто развлекаюсь. Мне показалось забавным похитить учеников Юэй. Эх, не думала, что это будет так легко. Мой друг, мой драгоценный друг с усыпляющей причудой, правда немножко перестарался, и вы были в отключке больше, чем надо, но ничего, у вас еще есть время.       — До чего? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Тодороки.       У него больше не шла кровь из носа, но легче не стало. Стало только хуже. Кажется, начала подниматься температура, но не так, как от огненной причуды, а как от болезни.       Девушка рассмеялась, а потом ответила так, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.       — До того, как вы умрете.       Шото мог бы не поверить, мог бы списать все на то, что эта ненормальная блефует, разобраться с ней за пару секунд, потому что даже в столь плачевном состоянии он (а Бакуго тем более) одолел бы эту девушку без особого труда, и потом уйти, но что-то ему подсказывало, что она не врет. Тодороки уже испытывал нечто подобное, когда оказывался в ситуациях, угрожающих его жизни. Смерть находилась где-то совсем рядом, ее приближение ощущалось мурашками на коже и холодом, идущим откуда-то изнутри. Шото был достаточно близко знаком с этим ощущением, чтобы поверить ему.       Бакуго оказался рядом с девушкой, хватая ее за воротник. Он дернул его настолько сильно, что ткань платья начала рваться.       — Что ты нам вколола?!       Девушка рассмеялась опять и, словно не обращая никакого внимания на то, что Бакуго держит ее, закатала один рукав, стараясь при этом не выронить часы, демонстрируя множественные следы от уколов на бледной коже.       — У меня замечательная причуда, — весело пояснила она, — если моя кровь вступит в контакт с кровью другого человека, то этот человек умрет в течение часа. В вашем случае осталось, — девушка взглянула на часы, — тридцать четыре минуты.       Получается, она вколола им свою кровь? Сделала это одним шприцом? Тодороки начало казаться что его вот-вот стошнит.       — Отменяй свою блядскую причуду, если хочешь по-хорошему! — потребовал Бакуго.       — Не могу.       Девушка отлетела к стене после того, как Бакуго ударил ее, но, кажется, боль совсем не подействовала на нее отрезвляюще, и она вновь начала пискливо смеяться. В момент удара она выпустила часы из рук, и они оказались около ноги Шото.       Тридцать три минуты.       Тодороки продолжал думать. Если девушка не врет (а она, скорее всего, не врала), и она не может отменить собственную причуду, то все равно должен же быть какой-то способ. Точнее, в это хотелось верить. К тому же, девушка, вроде, не сказала, что хочет убить их. Если бы хотела, то в ее же интересах было не давать им очнуться. Но она сказала, что она просто развлекается и, если, конечно, ее не развлекает наблюдение за тем, как люди медленно умирают, то должно быть что-то, чего она в действительности от них хочет.       Кажется, у Шото снова пошла кровь из носа. В ушах появился шум, заглушающий все прочие звуки.       Тодороки подумал, что можно написать учителю Айзаве, скинуть ему их геолокацию и попросить отменить причуду той девушки, но, учитывая, что они приехали сюда на машине, данное место могло находиться в неопределенном количестве километров от Юэй.       Тридцать две минуты.       Прежде, чем Бакуго успел ударить девушку кулаком по лицу, Тодороки спросил:       — Как отменить эту причуду?              Рука Бакуго замерла в воздухе. Но не потому, что он передумал бить девушку, а потому что ему вновь стало плохо. Бакуго отшатнулся к стене и сполз по ней на пол, держать за сердце. Тодороки чуть было не бросился к нему, но в последний момент передумал, решив сохранять спокойствие.       — Ну наконец-то вы спросили!       Девушка оживилась, ее губы растянулись в коварной улыбке. Она поднялась с пола, поправила порванный воротник и спросила.       — Мальчики, вы когда-нибудь читали яой-мангу?       Из-за шума в ушах Тодороки сперва показалось, что он услышал что-то не то. Но, судя по реакции Бакуго, девушка сказала именно то, что он услышал.       — Че, блять?! — гневно, но вымученно бросил Бакуго.       — Я обожаю яой-мангу, — призналась девушка, прикрыв рот рукой с притворной стыдливостью, — но еще больше я люблю, когда все это происходит вживую, — ее улыбка превратилась в отражения откровенного безумия. — Ну что мальчики, уже поняли, к чему я?       Шото, может быть, и понял бы, если бы вдруг не обнаружил, что не может дышать. Попытавшись набрать в легкие воздух, он встретил болезненное сопротивление где-то в районе горла. Следующая попытка также провалилась, голова заболела еще сильнее, а в уголках глаз скопились капли неконтролируемых слез. Наверное, именно тогда Тодороки по-настоящему начал паниковать. Картинка окружающей обстановки покрылась какими-то разноцветными пятнами и начала расплываться, и отголоски уверенности в том, что ситуация является несерьезной резко испарились.       Голос Бакуго донесся до Шото откуда-то издалека, хотя в действительности их разделяло не более пары метров.       — Эй, половинчатый, ты чего?       Тодороки не успел проследить за тем, как оказался возле него, но четко рассмотрел капли пота на его лице и зубы, плотно стиснутые в попытке стерпеть боль. После его взгляд метнулся к часам. Оставалось тридцать минут.       — Не могу… не могу дышать, — пробормотал Шото.       Он пытался сидеть ровно, но в какой-то момент щека Тодороки оказалась прижатой к холодному сырому полу. В ушах отдавался стук сердца, дышать по-прежнему не получалось. «Неужели, это конец?» — промелькнул на задворках сознания Шото очевидный вопрос. Другой голос, голос здравого смысла, возразил: «Нет, все не может закончиться так. Это глупо. Должен быть выход».       — Дура, как отменить твою ебаную причуду? — вновь вспылил Бакуго.       — Люди, чья кровь вступила в контакт с моей кровью, обязательно умрут, если, — девушка намеренно выдержала театральную паузу, — если не выполнят мое желание! Но если вы сделаете то, чего я от вас хочу, то моя причуда пройдет, и вы будете жить.       Бакуго попытался приблизиться к девушке, но каждый шаг давался ему с трудом. Тодороки же вообще больше не пытался пошевелиться, просто лежал на полу, продолжая захлебываться в собственной крови, и пытался понять, проживает он сейчас последнюю секунду своей жизни или предпоследнею. Зато, кажется, у него опять стало получаться дышать, но только через раз, кислорода по-прежнему не хватало.       — Что ты хочешь? — спросил Бакуго.       Очередная его попытка сделать шаг привела к тому, что он упал на колени, случайно задев часы рукой. Они перевернулись, но все еще показывали время. Осталось двадцать семь минут.       Девушка разочарованно вздохнула.       — Эх, я думала, что ученики Юэй умные, а вы так и не догадались. Я же сказала, что люблю яой-мангу!       — И? — злобно бросил Бакуго.       — Ну это же очевидно! — девушка артистично взмахнула руками и широко улыбнулась. — Вы должны переспать друг с другом! Прямо сейчас, у вас осталось, — она посмотрела на часы, — двадцать пять минут. Поторопитесь, мне не терпится это увидеть!       — Ты сейчас сдохнешь, извращенка ненормальная! — закричал Бакуго, срываясь с места.       Девушке не повезло, она вновь пролетела через всю комнату, но не собиралась сдаваться, лишь вновь поправила платье и облизнула губы, изогнутые в улыбке, отражающей нездоровое предвкушение. А Бакуго… Бакуго остановился, держась рукой за стену, и его стошнило кровью.       Тодороки чувствовал себя совершенно никчемным, ведь он, в отличии от Бакуго, даже не предпринимал никаких попыток сделать хоть что-нибудь. Но хуже всего то, что он будто бы был готов принять правила игры. В конце концов, порой злодеям правда лучше дать то, чего они хотят, если только так можно обойтись меньшей кровью.       — Я не вру, — на удивление спокойно произнесла девушка. — Если вы выполните мое желание в течение оставшегося времени, то вы будете жить, и ваши причуды вернуться. И я вас отпущу, не переживайте.       — С хуя ли я должен тебе поверить? — спросил Бакуго, после чего тут же согнулся пополам в приступе удушающего кашля.       — Можете проверить, вам тут же станет легче, как только вы начнете, — улыбнулась девушка и предложила: — Можете проверить, начав, например, с поцелуя.       Тодороки ждал, что Бакуго опять начнет спорить, но вдруг понял, что почти ничего не видит и не слышит. Он словно оказался на дне бассейна, в который вместо воды залили раскаленный металл. Все это ощущалось настолько ужасным, что он был готов на любые условия, даже поцеловаться с Бакуго, даже переспать с ним. Сейчас он воспринимал это как путь к спасению, не более того.       — Бакуго, — из последний сил прошептал Шото.       Он распознал размытый силуэт, склонившийся над ним и, вообще ни о чем не задумываясь, отчаянно вцепился в этот силуэт обеими руками и потянул его на себя. Когда их с Бакуго губы на мгновение соприкоснулись, Тодороки ничего не почувствовал, он уже давно ничего не ощущал, кроме противного вкуса крови на языке. Но потом, спустя секунду или чуть больше, вдруг стало легче. Он как будто вынырнул из воды и снова обрел возможность нормально дышать. Картинка вокруг стала четкой, и только взгляд Бакуго напротив давал понять, что ничего не наладилось.       — Нет! — твердо произнес Бакуго. — Дура конченая, с чего ты вообще взяла, что я стану плясать под твою дудку!       Девушка печально вздохнула.       — Очень жаль, что вы хотите умереть. А ведь я еще со времен Спортивного фестиваля хотела посмотреть на вас двоих. Мне кажется, вы очень подходите друг другу. Хотя, с тем зеленоволосым мальчиком каждый из вас тоже неплохо бы смотрелся. Или… точно! Еще лучше, если вы будете втроем, но я этого никогда не увижу, потому что вы, кажется, хотите умереть. Очень печально, если честно.       Из всего, сказанного девушкой, Тодороки зацепился только за то, что он совсем не хочет умирать. И, когда горло снова обожгло неспособностью набрать воздух в легкие, он понял, что лучше сделать так, как она хочет, и потом просто забыть, как страшный сон.       Шото посмотрел на часы, и сердце сжалось. Восемнадцать минут.       — Бакуго, сделай это, — попросил Тодороки, и его слова прозвучали, как настоящая мольба.       — Че? Ты, блять, серьезно! — возмутился Бакуго, в упор глядя на Шото. — Я не буду с тобой спать!       Почему-то от этих слов стало горько. Тодороки догадывался, что он Бакуго неприятен, пусть и хотел верить в обратное, иногда даже считая их друзьями, но тот факт, что даже под страхом смерти он не желает вместе с ним решать общую проблему, задевал до глубины души. Физическую боль заглушила боль какая-то иная.       — Значит, я настолько тебе противен, — произнес Шото, глядя куда-то в пустоту.       — Блять, какой же ты идиот! Сдохни, кретин! Нашел время для выяснения отношений! Когда выберемся, сходи к мозгоправу и расскажи ему о своих проблемах с башкой! — Бакуго затих на мгновение, переводя дух, и уже чуть спокойнее добавил: — Дело не в этом, не в тебе! Я бы ни с кем не стал трахаться, потому что этого хочет еб…       Надо полагать, Бакуго собрался обозвать злодейку как-нибудь особенно лестно, но у него сузились зрачки, то ли от испуга, то ли от боли, и он схватился рукой за грудь.       — Черт, сердце, — простонал Бакуго.       Тодороки наконец-то решил прекратить безвольно валяться на полу и начать действовать. Игнорируя боль во всем теле, он поднялся на колени и приблизился к Бакуго, теперь тоже сидящему на полу, положил руки на его плечи.       Часы показывали, что у них осталось всего пятнадцать минут.       Шото наклонился к уху Бакуго, невольно роняя голову на его плечо, и прошептал:       — У нас нет другого выбора, мы должны выжить любой ценой.       — Любой ценой? — переспросил Бакуго.       Тодороки крепче сжал его плечи, потому что от прикосновений по телу разливалось приятное тепло.       — Просто сделай это со мной, — попросил Шото, понимая, что пусть девушка и не обозначила, как именно они должны выполнить ее желание, это, вроде как, было очевидно. — Давай быстрее, у нас почти не осталось времени.       — Тодороки, я не хочу. Это неправильно. Не потому, что с тобой, потому что здесь и сейчас.       Бакуго положил руки на поясницу Шото, сжимая его в каком-то подобии объятий.       Наверное, впервые в жизни Тодороки услышал отчаяние в голосе Бакуго. Ощущалось это как острый нож, вонзившийся прямо в сердце. Но от того, что Бакуго назвал его по фамилии, вдруг стало немного спокойнее.       Следующая минута прошла в молчании. Часы показывали, что время уплывает.       — Ты девственник? — спросил Бакуго.       — Да.       Тодороки так-то даже особо не задумывался о сексе. Нет, иногда в силу естественных потребностей, он хотел чего-то такого. Однако ему вполне хватало правой руки и, если он и думал о том, что у него когда-нибудь будет первый раз, то не представлял ничего конкретного, считая, что это, если и произойдет, то только тогда, когда он закончит академию, станет профессиональным героем, и ему будет явно больше шестнадцати лет. А Бакуго тяжело вздохнул, словно сожалея о том, что для Шото все впервые случится здесь, в этом холодном подвале, против его воли, с ним, а не в спальне при свечах с любимым человеком.       — Мальчики, вы так мило обнимаетесь, но это не то, чего я хочу, — напомнила о себе девушка.       Одиннадцать минут.       Тодороки выпутался из объятий, расстегнул брюки и спустил их вместе с бельем. Он наклонился, поставив локти на пол, и закрыл глаза. Лучшее, что он сейчас мог сделать — это попытаться отвлечься, представить, что он сейчас где угодно, но только не здесь. Представить, что он — это не его тело. Забыть. Не думать. Пережить.       Бакуго осторожно дотронулся до его бедра кончиками пальцев. Этот жест означал согласие. Кажется, Бакуго отчаялся достаточно, чтобы больше не спорить.       — Сука ты конченая, если ты подготовилась, то где, блять, смазка и презервативы? — спросил Бакуго, обращаясь к злодейке с ледяной ненавистью.       — Смазка? — удивилась девушка. — Зачем? Просто трахни его, сделай ему приятно, ну же, у вас всего десять минут.       — Это не так работает, — пробормотал Бакуго больше самому себе, нежели злодейке.       Шото старался не открывать глаза, но все равно приподнял веки и, обернувшись, увидел, как Бакуго плюет на руку и размазывает слюну по пальцам. После он дотронулся, но не вошел. Не вошел, пока не прошептал, наклонившись к уху Тодороки:       — Все закончится быстро, потерпи.       От одного пальца было больно, но зато боль в теле прошла, из носа больше не шла кровь, голова не кружилась.       Восемь минут.       На втором пальце хотелось кричать, но Тодороки закусил губу, снова чувствуя тошнотворный вкус крови на языке.       Семь минут.       Шото снова обернулся, замечая, что глаза Бакуго тоже закрыты. Другой рукой он трогал себя, видимо пытаясь представить что-то достаточно возбуждающее. Тодороки вдруг даже стало интересно, что именно он представляет. Однако он запретил себе думать, ведь, если бы Шото начал думать хоть о чем-нибудь, рано или поздно пришел бы к мыслям о самом себе и о том, что с ним происходит.       — Ну сколько можно ждать?! — возмутилась злодейка.       Бакуго прильнул к уху Тодороки, скорее всего ненамеренно, коснувшись кожи губами.       — Прости меня.       От Бакуго он мог ожидать чего угодно, но только не этого. Сердце сжалось в груди. Шото понял, что еще немного, и он расплачется, но он запретил себе. Что бы не происходило, у него все еще не было права показывать собственную слабость. Если бы он сделал это, то окончательно потерял бы любое самоуважение.       Бакуго все делал медленно и осторожно, но… С губ Тодороки сорвался сдавленный крик, по щекам потекли предательские слезы. Он царапал ногтями бетонный пол, будто инстинктивно пытаясь сбежать от всего происходящего. Это было…       Унизительно.       Больно.       Очень больно.       Тодороки попытался представить, что испытывает такую же боль, как и во время сражений. Просто сопутствующий урон, не более того. Однако это была совершенна другая боль, куда более глубокая и личная.       Шото старался не смотреть, но все равно зачем-то опустил голову. Он видел, как по бедрам стекают капли крови. Он видел, как Бакуго пытается держать глаза закрытыми и тяжело дышит. Наверное, он до конца не верил в то, что все это происходит с ним. Только вот Тодороки скорее все же верил, чем нет, и это медленно убивало его. Он редко плакал, всегда умел хорошо справляться с эмоциями, но теперь к горлу подступила истерика, и Шото догадывался, что еще немного, и он ей проиграет.       — Это прекрасно! Как же это прекрасно! — восторженно произнесла девушка.              Ее лицо украсила совершенно безобразная улыбка, щеки покраснели. Ее руки дрожали, и она явно была в восторге.       — Мальчики, вы замечательные! Я счастлива за вас! Надеюсь, теперь вы знаете, настолько вам хорошо друг с другом!       Возможно, впервые в жизни Тодороки по-настоящему понял Бакуго. Понял в его желании кого-нибудь убить. Если бы он только мог использовать причуду, он бы сжег эту девушку дотла, не думая о последствиях. Или, если бы он все же нашел силы себя контролировать, то заморозил бы ее, и передал бы полиции, надеясь, что она получит по заслугам за все, что сделала.       Девушка присела перед Тодороки на корточки, фамильярно запустила руку в его растрепанные волосы и, сжав пряди на затылке, вынудила посмотреть на себя.       — Эй, Кацуки Бакуго, неужели ты не видишь, что твоему мальчику недостаточно хорошо? Двигайся быстрее! — приказала она.       Тодороки не думал о том, выполнит Бакуго ее просьбу или нет. Ему вдруг стало все равно. Всего на мгновение, но ему будто бы удалось почувствовать, что он не здесь, что наблюдает за всем этим со стороны, и что ему совсем не больно. Всего на мгновение в нем не осталось ничего, кроме гнева.       — Гори в аду, — произнес Шото, глядя злодейке прямо в глаза.       После он обернулся в сторону Бакуго, и разглядел едва заметную улыбку на его лице, перекошенном от ненависти и отвращения.       А дальше все произошло слишком быстро.       Тодороки не сразу заметил, как на полу под его правой рукой распознается тонкий слой льда. Если бы он заметил это хоть на секунду раньше, он бы начал действовать, но, слишком поздно обнаружив, что причуда вернулась к нему, он не успел что-либо предпринять.       Злодейку отвлек голос какого-то мужчины, донесшийся из-за двери. Наверное, это и был тот самый ее друг с усыпляющей причудой. Он сказал:       — Давай быстрее, нам пора уходить.       — Уже бегу, — ответила она и, обратившись к Бакуго и Тодороки, сказала: — Спасибо, мальчики, теперь я по-настоящему счастлива!       Примерно тогда Тодороки заметил лед на полу, но было уже поздно. Злодейка выбежала за дверь, и комната наполнилась серовато-голубым дымом. Тем же самым дымом, благодаря которому они оказались здесь.       Шото почувствовал, что теряет сознание. Он без сил упал на пол. Бакуго оказался рядом с ним. Настолько близко, что кончики их носов соприкоснулись. Бакуго прошептал, почти целуя Тодороки в губы:       — Мне жаль…       На самом деле, Шото всегда знал, что Кацуки не тот, кем хочет казаться.       Обратный отсчет остановился.

***

      Когда Тодороки вновь открыл глаза, в подвале уже было совсем темно. Надо полагать, наступил вечер. Он обнаружил себя лежащим на полу, брюки были спущены, и все болело до ужаса сильно. Как бы ему ни хотелось проснуться и понять, что случившееся было всего-то жутким сном, к сожалению, это был не сон. Все произошло в реальности, и Тодороки понятия не имел, что делать дальше.              Бакуго уже очнулся и сидел рядом, но смотрел куда-то вдаль. Куда угодно, но только не на Шото.       Тодороки не знал, как будет смотреть ему в глаза, как будет учиться с ним в одном классе, жить в одном общежитии. Он чувствовал себя грязным, использованным, никчемным, но, все эти чувства относились лишь к нему самому, не к Бакуго. За те несколько секунд, что прошли между тем, как Шото очнулся и полностью осознал обстановку, он так и не пришел к мысли о том, что теперь ненавидит Бакуго. Впрочем, эта мысль не появилась в его голове и после.       Если Тодороки и ненавидел кого, так это ту девушку, и самого себя.       Шото попытался сесть, но от резкой боли потемнело в глазах.       — Черт, — простонал он, хватаясь рукой за поясницу.       Бакуго резко повернул голову в его сторону, но ничего не сказал. Он поднялся на ноги и протянул Тодороки руку, помогая ему встать. Шото не сопротивлялся, но лишь потому, что понимал, что без помощи Бакуго ему придется еще хуже, чем с ней. Само же прикосновение ощущалось странно. Не противно, но так, будто Тодороки не имел права держаться за руку Бакуго.       Наконец оказавшись в вертикальном положении, Шото натянул брюки, попытался застегнуть пуговицу на брюках, но дрожащие пальцы совершенно не слушались его. Когда Бакуго помог ему и с этим, к Тодороки вернулось ощущение того, что он вот-вот разрыдается в голос.       — Идти можешь? — спросил Бакуго.       Шото кивнул, догадываясь о том, что если он откроет рот, то точно не сможет совладать со своими эмоциями.       — Нужно валить отсюда. Тут даже связи нет, я проверил.       Бакуго выглядел так, словно он тоже на грани истерики, но не той, что со слезами и соплями, а такой, от которой хочется взорвать все, что только есть в этом мире. Но он воспользовался тактикой «действуй, чтобы не думать», и Тодороки даже был ему за это благодарен. Он бы не вынес, если бы Бакуго начал анализировать произошедшее и хоть как-то показывать свое отношение к нему.       В напряженном молчании они покинули подвал.       Оказалось, что злодейка и ее друг, привезли их в какое-то недостроенное здание в лесу. Невозможно было даже определить то, для каких гипотетических целей кто-то мог решить возвести его здесь. Это было маленькое неприметное строение, от которого куда-то вдаль уходила грунтовая дорога, поросшая высокой травой. Но две колеи от шин были свежими.       Уже наступил поздний вечер, смеркалось. Моросил дождь. Встретить ночь в лесу совершенно не хотелось, но Тодороки и Бакуго не оставалось ничего, кроме как идти туда, куда уводила грунтовая дорога, надеясь выйти к трассе или населенному пункту. И они шли, ни о чем не разговаривая.       Молчать было не сложно, но ровно до тех пор, пока мысли не заполнили голову. Шото было противно от всего, от самого себя. Но… они все еще были живы. Больше не было боли, той странной необъяснимой боли, которую вызывала причуда злодейки. Они были свободны, они ушли, и кошмар, кажется, закончился.       — Мы живы, — тихо произнес Тодороки, не в силах больше выносить молчание, которому он еще совсем недавно искренне радовался.       Бакуго замер на месте, глядя куда-то вперед. Дальше произошло слишком много всего. Раздался грохот череда взрывов, яркие вспышки наполнили полумрак наступающей ночи. Упавшее дерево перегородило дорогу.       — Блять, да какая нахуй разница?! — кричал Бакуго. — Я ничего не смог сделать! — еще один взрыв. — Какой из меня теперь герой, какой номер один?! Я теперь насильник! Я…       — Нет, — перебил Шото, вынуждая Бакуго вновь замереть неподвижно, — я же сам попросил об этом, я… я не думал, что у нас есть какой-то другой выход. Ты ни в чем не виноват, это все я.       — Что ты несешь?!       Это ощущалось, как пощечина.       — Знаю, я тебе противен теперь, но это не важно, главное, что мы живы, — повторил Шото.       Тодороки не поверил в то, что видит. По щеке Бакуго скатилась одинокая слеза. Он быстро смахнул ее, и посмотрел Шото в глаза, выпалив со злостью, но без ненависти:       — Заткнись нахуй, просто, блять, заткнись!       И вот тогда это произошло, Тодороки больше не смог контролировать эмоции, рвущиеся наружу. Он разрыдался. Это просто случилось и все. Сначала глаза намокли, потом крупные соленые капли начали падать куда-то вниз, а после истерика сдавила горло, и Шото перестал держать себя в руках.       Слез стало больше, когда Бакуго еще раз произнес то, что уже говорил сегодня:       — Прости меня.       Тодороки был бы благодарен, если бы Бакуго прямо сейчас ударил его по лицу или хотя бы просто осыпал оскорблениями, как делал это обычно, или подтвердил то, что Шото теперь ему противен, и он больше видеть его не хочет, но Бакуго сделал несколько шагов вперед и… обнял Тодороки. Крепко, почти болезненно, прижал к себе, зарываясь пальцами в его волосы. Шото, даже если бы постарался, не смог бы отстраниться. Но он и не стал. Окончательно сдавшись, он обнял Бакуго в ответ, уткнулся лицом в его плечо и разрыдался с новой силой.       Возможно, им следовало обсудить, что делать дальше: как выбраться из леса, идти ли в полицию, в больницу, рассказывать ли Айзаве или Всемогущему, искать ли злодейку, но прямо сейчас все это будто бы совершено не имело значения.       Прижав Тодороки к себе еще крепче, Бакуго пообещал:       — Шото, все будет хорошо. Мы справимся.       Мы — и это действительно внушало надежду на то, что, несмотря на произошедшее, однажды все действительно будет хорошо.