С любовью, Уэнсдей

      Энид заметно изменилась, и это не осталось незамеченным ни для кого в Неверморе.       Она просто не могла не быть в центре внимания, а всему виной были её отношения с Аяксом. Ещё в конце учебного года они были практически неразлучны. Они проводили вместе каждую свободную минуту, улыбки не сходили с их лиц, и казалось, что ничто не сможет разрушить их идиллию. Энид была на седьмом небе от счастья, а Аяксу уж слишком сильно нравилась Энид. Однако в этом блаженном тумане ребята и не заметили, как их отношения начали давать трещины.       Постепенно между ними стали возникать мелкие недопонимания. Вначале это казалось несущественным: кто-то не вовремя ответил на сообщение, кто-то забыл о запланированной встрече, но с каждым разом таких моментов становилось всё больше. Энид, не понимая почему, не пыталась удержать его. Не пыталась удержать Аякса.       Наконец, наступил момент, когда Аякс больше не мог терпеть. Одним вечером он сказал ей, что им нужно расстаться. Аякс, по его словам, был уставшим от постоянных попыток исправить то, что уже давно сломалось. И хотя он всё ещё испытывал к ней тёплые чувства, он не мог больше продолжать эти отношения.       А Энид…       Лето для Энид стало тяжёлым испытанием. Она осталась хорошим другом для Аякса, но не понимала, почему грустит. Она не могла избавиться от воспоминаний о времени, проведённом с Аяксом. Каждая мелочь в её жизни напоминала ей о нём. Она искала ошибки, разбирала каждое слово и каждое действие, пытаясь понять, где же они с Аяксом свернули не туда.       Однако среди всех этих мыслей был один постоянный вопрос, который не давал ей покоя: «Что бы сказала Уэнсдей на это?». Её мысли всё время возвращались к подруге, чьё мнение для неё всегда имело особое значение. Даже если Уэнсдей была циничной и холодной, Энид знала, что её подруга всегда умела находить правду в любых ситуациях, даже если эта правда была неприятной. И теперь, когда всё пошло не так, Энид невольно продолжала прокручивать в голове ситуации, в которых ей так не хватало совета Уэнсдей.       Это стало её навязчивой мыслью. Уэнсдей стала её навязчивой мыслью. Каждый раз, сталкиваясь с очередным вопросом или проблемой, она представляла себе, как Уэнсдей бросает свой холодный взгляд и произносит что-то прямолинейное, резкое, но честное. Энид находила в этом своеобразное утешение, ведь в глубине души она знала — Уэнсдей бы поддержала её, несмотря на весь свой сарказм и нелюбовь к сентиментальности.       Но… Энид заметила нечто другое. Мнение Уэнсдей всегда было важно, но почему в отношениях с Аяксом она думала о… Уэнсдей? Ей пришлось многоe обдумать. Очень. Многое.       И после этого Энид окончательно изменилась. В начале нового учебного года её новый образ стал настоящим шоком для многих студентов Невермора. Энид, которая всегда была яркой, энергичной и буквально сияла разноцветными оттенками, словно обрела новую личность — с налётом чего-то от Аддамсов. Эта метаморфоза поражала. Все помнили, как дружба с Уэнсдей повлияла на неё, но теперь казалось, что этот эффект пошёл гораздо глубже, затронув саму её сущность, сделав её частичкой семьи Аддамс.       Энид сделала себе более короткую стрижку, и хотя она оставила свой фирменный стиль с розовыми и голубыми кончиками волос, её общий облик стал каким-то более сдержанным и утончённым. Это были всё те же цвета, но они больше не кричали о её жизнерадостности так, как раньше. Вместо яркости они напоминали легкий акцент, словно фон для чего-то более глубокого и, возможно, даже мрачного. Хотя её волосы по-прежнему были ужасно яркими (как о них отзывалась Уэнсдей).       Самым удивительным моментом для всех стало то, как Энид решила изменить свою униформу. Стандартная форма Невермора, с её фиолетовыми и черными оттенками, была строга и чётко регламентирована, но Энид решила пойти дальше. Когда она вернулась в академию, первое, что она сделала, — подала запрос на изменение формы. Вместо фиолетового галстука, который носили все ученики, Энид захотела черный бантик. Это удивило всех, ведь бантик был чем-то совершенно чуждым её прежнему стилю. Но больше всего шокировала её просьба о том, чтобы форма стала ещё темнее, почти целиком черной, с фиолетовыми акцентами. Это решение было… очень по-Уэнсдейски.       Однако этого, слегка слепо и глупо, не замечала Уэнсдей. Последняя была занята переводом своего брата. Но даже если бы Уэнсдей и заметила изменения в Энид, ей бы не удалось поймать её для разговора. Энид полностью сбила себе режим. Если раньше она ложилась спать рано и просыпалась чуть раньше начала уроков, то теперь могла возвращаться в комнату в самое невообразимое время, когда Уэнсдей уже либо писала, либо исследовала ночные закоулки академии.       Но, как бы не хотелось признаваться в этом, Энид действительно хотела, чтобы Уэнсдей заметила. Энид писала кучу сообщений готке, рассказывая о Аяксе, о том, как ей плохо. Уэнсдей поддерживала, что было слегка удивительно — всё же это происходило в письменной форме.       Но всё это замечал и Вещь. Прямо сейчас он стоял рядом с Уэнсдей, бурно разговаривая с ней…       — Что? — Уэнсдей медленно моргнула, поставив кружку на стол. — Она в порядке, о чём ты, Вещь?       Вещь яростно жестикулировал, пытаясь что-то объяснить своими молниеносными знаками. “Она ведёт себя странно!”       — Ведёт себя вполне как обычно, — беспечно отмахнулась Уэнсдей.       —“Нет, не ведёт! Она в это время выкладывает посты! Точнее, это было сорок минут назад, а её до сих пор нет. Ты бы раньше заметила что-то такое! Это же Энид! Ты её игнорируешь!”       Уэнсдей с удивлением посмотрела на Вещь, а потом быстро глянула на часы. Время и правда было позднее. Энид никогда не пропускала время для постов, говорила, мол, в это время лучше набирает просмотры… что бы это ни значило. Это были как писательские часы Уэнсдей, а она пропускала лишь дважды — оба раза по причинам, близким к катастрофам планетарного масштаба.       — И правда… — Уэнсдей перевела взгляд обратно на Вещь, мельком отмечая его маникюр. Старый. — Может, у неё просто вдохновение закончилось? Невозможно столько писать — даже у Энид оно может иссякнуть.       Вещь внезапно замер, осознавая абсурдность ситуации.       — “Ты права. Ты всё же знаешь её лучше, чем я… Спасибо, Уэнсдей.”       — Мы знаем её одинаково плохо, — Уэнсдей отпустила глаза, медленно поворачиваясь, — к сожалению.       Дверь комнаты медленно открылась, и в комнату вошла Энид, как всегда — прекрасная, волшебная. Однако её одежда была слегка потрёпана, что вызвало у Уэнсдей легкий смех.       — Ты что, по лесу бегала? Почему твоя одежда выглядит так, будто ты дралась с кустами?       Энид на секунду застыла, прежде чем повернуться к ней.       — Я же оборотень, Уэнсдей.       — Логично, — Уэнсдей взглянула на Вещь, который продолжал активно жестикулировать, затем вновь посмотрела на Энид. — Ты пропустила свой…       Энид медленно сняла свой бантик и небрежно бросила его на кровать. Затем, перебирая грязные шнурки своих ботинок, она перебила подругу:       — Да, я знаю, Уэнс.       Уэнс. Как-то телефон Энид заглючил в самый неподходящий момент. Она спешила написать сообщение Уэнсдей, но случайно соскользнула пальцем, и текст завершился не полным именем: “Уэнс”. Экран мигнул, и сообщение уже было отправлено. Сердце Энид ёкнуло — она не знала, как Уэнсдей отреагирует на это сокращение. В голове промелькнула мысль: “Она меня убьет.”       Но неожиданно никакой резкой реакции не последовало. Уэнсдей не отозвалась колкостью, не прокляла её за фамильярность, как это обычно бывало с людьми, которые слишком смело нарушали её личные границы. Энид вздохнула с облегчением, хотя это чувство было смешано с легким удивлением. Она ожидала бури, а её не последовало. Может, Уэнсдей просто не придала этому значения?       Через несколько дней, все ещё скованная этим случайным “преступлением”, Энид решила повторить эксперимент. Она написала “Уэнс” намеренно, сдерживая дыхание в ожидании реакции. И снова — никакого недовольства. Уэнсдей прочитала сообщение, как ни в чем не бывало, продолжая диалог, словно сокращенное имя её никак не беспокоило. В тот момент Энид поняла, что получила некий «зелёный свет», и терять эту прекрасную возможность было бы глупо.       С этого момента Энид начала чаще использовать это милое сокращение. Она не могла объяснить почему, но чувствовала, что оно придаёт их общению особую теплоту. Возможно, она даже заметила, как глаза Уэнсдей слегка смягчались, когда она произносила это слово вслух. Конечно, это была Аддамс, мастер сарказма и тёмного юмора, но даже за её холодной внешностью Энид интуитивно чувствовала что-то иное, что-то, что она не могла игнорировать.       Каждый раз, произнося “Уэнс”, она замечала легкое изменение в выражении лица подруги, небольшую искорку в её тёмных глазах, словно это сокращение не просто принималось, а было тихо одобрено.       И вот, Уэнсдей поднимает голову и встречается взглядом с тёплыми глазами Энид, которая, впервые улыбнувшись, заставила Аддамс застыть. Не было нужды продолжать разговор — между ними и так всё было понятно. Живя вместе, они научились понимать друг друга без лишних слов.       И Уэнсдей не хотела говорить. Ей хотелось лишь наблюдать за девушкой. Она, кажется, многое пропустила. Как? Непонятно. Энид поменялась. Её Энид поменялась. Вещь прав.       Дверь в комнату открылась, и Энид осторожно выглянула, оглядываясь по сторонам. Первым, что привлекло её внимание, была старая печатная машинка, за которой сидела Уэнсдей, печатая с неумолимой точностью. Энид вошла внутрь, нервно потирая руки.       — Ты стала приходить заметно позже, — негромко произнесла Уэнсдей, не отрывая взгляда от клавиш.       — Ох, да? — Энид не знала, как ответить. Конечно, она знала, что её режим, мягко говоря, сбился. Но что ещё можно было сказать в этой ситуации?       — Да, — Уэнсдей продолжала, — Ты… покрасила волосы? Очень много цветов. Но выглядит сдержаннее.       — Ох, я… да, — Энид замялась, трогая свои волосы. — Ещё в начале года.       Уэнсдей медленно поднялась с кресла и подошла к ней ближе, оценивающе осматривая прическу Энид.       — И у тебя челка, — отметила она. Несколько секунд Уэнсдей разглядывала её лицо, прежде чем произнести сдержанно, но с теплотой: — Энид, думаю, мне следует извиниться.       Наверное, это те самые случаи, когда Уэнсдей действительно было стыдно. В голове было куча мыслей, всё казалось неправильным, её отношение к Энид казалось неправильным.       — Некрасиво и неуважительно игнорировать столь… ужасные, в хорошем смысле, изменения в тебе. У меня, конечно, есть логичное оправдание: я была занята братом, однако мы толком не разговаривали с момента приезда. Прости. Я знаю, что… — Уэнсдей встретилась взглядом с Энид и слегка прокашлилась, — Ты скучала, и было некрасиво с моей стороны…       Энид почувствовала лёгкую волну волнения, но быстро отмахнулась от этого. Она перебила Уэнсдей, чуточку смеясь.       — За что ты извиняешься, Уэнс? Всё нормально, правда, ты ничего не…       Но теперь Уэнсдей перебила её, тихо и неожиданно:       — Тебе идёт. Ты мучительно прекрасна, Энид. Тебя дополняет черный.       Ох, Энид потеряла дар речи. Замерла, чувствуя, как щеки начали пылать румянцем. Уэнсдей, словно ничего не произошло, вернулась к своей печатной машинке, продолжая говорить что-то о… да, если честно, Энид и не слушала. Она едва сдержала улыбку, мысли о том, как реагировать на такие слова, закрутились в голове. “Боже, что же мне с тобой делать, Аддамс?” — мелькнула шальная мысль.       Она сглотнула, решив отвлечься, и наконец спросила:       — Эм… Кстати, Уэнсдей, слушай.       У Энид с детства была одна глупая привычка — переводить важные темы разговора в самые ненужные моменты. В её голове тогда крутилась лишь одна мысль: «поцеловать, поцеловать, поцеловать». И если вдруг Уэнсдей всё же умеет читать мысли, в чем Энид почему-то была уверена, она быстро сменила тему.       — Ты случайно не брала мой черный лак для ногтей?       — Что? — Уэнсдей приподняла бровь, не понимая. — Твой что?       Черный лак для ногтей? У Энид Синклер? Ну ни…чего себе.       — Мой черный лак для ногтей, — Энид усмехнулась. — Я его уже который день найти не могу.       Уэнсдей нахмурилась, задумавшись.       — Черный лак? — она замерла, осмысливая сказанное. — Не думаю… Нет, наверное. То есть… Подожди.       Она потянулась к своей тумбочке и, открыв ящик, действительно нашла там лак. На нем было помечено маленькое «Э», указывающее на то, что вещь принадлежит её соседке.       — Ха! Брала всё же, — сухо заключила Энид, подняв глаза на Уэнсдей с ухмылкой.       — И правда… Держи, — Уэнсдей протянула лак, заметно смутившись. — Прости. У меня и в мыслях не было…       — Всё нормально, — успокоила её Энид, принимая лак. — Ты же не знала. Я просто увидела, что ты используешь этот бренд, и купила то же самое. Ну, типа, ты же спец во всем черном?       В этот момент Уэнсдей заметила, что ногти Энид были выкрашены в один цвет. Её внимание привлекла странная деталь — все ногти были однотонными, за исключением одного, покрытого черным лаком. Схватив её руку, Уэнсдей аккуратно повернула её, чтобы лучше рассмотреть.       — Все одного цвета, кроме… — её взгляд остановился на пальце, где черный лак покрывал ноготь на том, где обычно носят кольцо.       Энид почувствовала, как взгляд Уэнсдей становится настойчивее.       — Да, просто… Больно разноцветно было, — тихо объяснила Энид, слегка пожав плечами. — А так проще.       — Красное и чёрное, — медленно произнесла Уэнсдей, словно анализируя каждую деталь.       — Да, — согласилась Энид, чуть смущённо улыбаясь. — Прям как мы.       — Что?       — Что? — Энид хихикнула. — Я ассоциирую себя с красным, а тебя — с черным. Это ведь банально, да?       Уэнсдей застыла на мгновение, её глаза расширились от удивления.       — Почему красный?       — Не знаю, — Энид задумалась, её взгляд стал отсутствующим, как будто она искала ответ где-то в своих мыслях. — Это просто… мой цвет, знаешь? Он яркий, энергичный, горячий… как я. Я хотела розовый, но почему-то меня начал бесить такой яркий цвет.       — А почему черный?       — Я же сказала — я ассоциирую тебя с ним, — беззаботно ответила Энид, не осознавая, насколько глубже её слова могли прозвучать.       Уэнсдей замерла, её взгляд приковался к черному лаку на ногте Энид. Она поняла, что этот цвет был посвящён ей. Её покорило смущение, которое не было понятно Энид, однако…       Глаза её невольно забегали, рот слегка приоткрылся. Внезапно девушку будто что-то ударило, и она, к удивлению Энид, ещё раз оценивающе посмотрела на неё. Секунда, две и… О. Боже. Мой.       — Ты… — начала Уэнсдей, впервые чувствуя неуверенность в голосе, — Ты такая черная.       — Прости?!       «Чёрная»? Уэнсдей бы уже ударилась об стену не меньше пяти раз, если бы не Энид, стоявшая напротив. Редко она оказывалась в ситуации, когда выбирала настолько глупый способ сказать девушке, что замечает на ней много чёрного и много своего. Хотя… в целом, это её первый опыт. И желательно последний. Сердце забилось ещё чаще, а изо рта нехотя вырвалось:       — Неважно, — Уэнсдей прокашлялась, слегка поворачиваясь, словно пыталась сбежать от своих слов. В голову внезапно пришла мысль, и она, сдерживая легкое смущение, проговорила: — Одолжишь мне свой красный лак для ногтей?

***

      — Офигеть. Смотри, у Уэнсдей ноготь красный! А у Энид — чёрный. Это типа парная штука, да?       — Йоко, тише! Вдруг услышат!       — Да что сразу тише-то?! Если они так палевно ногти красят, пусть ожидают похожей реакции. Да и ты вообще видела Энид? Чё это с ней?       — Ты про то, что она теперь мини-готка? — Дивина захихикала, прикрывая рот рукой.       — Да! У неё униформа стала чёрнее, ногти и бантик — тоже чёрные. А ещё смотри, у неё теперь подводка для глаз. И тоже черная! — Йоко слегка наклонилась, пытаясь лучше рассмотреть сидевших за две парты девушек. — Она же походит на Уэнсдей! Скоро и фамилию сменит небось…       Между ними повисло молчание, заполненное любопытством и лёгким шепотом. Обе переглядывались, тихо выдыхая.       — Тебе не кажется это странным? — Дивина нахмурилась, её глаза блестели от заинтересованности. — Я с ней созванивалась в июле, она была такой… обычной.       — Да, я тоже с ней разговаривала тогда. И тогда у неё не было черного ногтя. Я помню.       — Хах, что же такого произошло за август, что она так поменяла стиль?       — Олесбиянилась, — Йоко улыбнулась, наблюдая за тем, как это слово вызвало у Дивины неожиданную реакцию.       — Что?       — Спорим? — Йоко хитро прищурилась, её голос стал шёпотом, полным интриги. — Энид не гетеро, она же говорила нам об этом. Как раз в августе! Может поняла, что у неё чувства к нашей готке? Правда… я уже без понятия, кого готкой называть.       Дивина покраснела, но не смогла сдержать смешок:       — Ну, кто знает… Давай.

***

      — Кто вообще придумал вставлять стол сложные упражнения в учебник для изгоев? Мы что, типа, умные должны быть?       Но все же были вещи, которые так и не менялись. Допустим Энид, будучи отличницей, всё равно почти не разбиралась в математике. С приходом Уэнсдей ей стало легче, последняя прекрасно разбиралась в математике и часто помогала Энид. Сегодняшний день не был исключением.       — Академические достижения никак не связаны с местом в обществе, Энид. Я изгой даже в школе для изгоев, но умнее многих.       — И самооценка у тебя выше всех! — засмеялась, её смех был звонким, как колокольчик.       — В любом случае, — Уэнсдей поставила ручку на стол, слегка отодвигаясь от стола, — Не думаю, что тебе нужно решать эти задачи. Ты уже знаешь, как они решаются, сейчас, вроде, время твоего поста, нет?       Энид посмотрела на часы и захихикала. Она подняла свой взгляд на Уэнсдей, мягко улыбаясь, с лёгким трепетом в сердце. Аддамс, дыши.       — Я не выкладываю ничего.       — Что? — удивилась, её брови приподнялись от недоумения.       — Да, я… не знаю… мне разонравилось.       — Но это же буквально часть тебя. Ты королева сплетней, самая популярная девушка в Академии. Не понимаю, как тебе могло резко разонравиться то, к чему ты так стремилась.       — На все есть свои причины, Уэн. Тебе может разонравиться что-то, если ты перестанешь интересоваться этим.       — Ты перестала?       Молчание. Энид ощущала, как сердце забилось быстрее от неловкости.       — В глубине души нет. — Энид медленно встала, хватая тетрадки на столе, её движение было немного напряжённым. Её сопровождал непонимающий взгляд Уэнсдей. — «Любовь - это когда ты жертвуешь своим счастьем ради счастья другого».       — Мы теперь разговариваем цитатами?       — Если в них есть правда, то я не вижу проблемы.       Уэнсдей встала, но Энид сразу же подвинулась в свою сторону комнаты, складывая на столе свои тетради.       — «Любовь — значит перестать сравнивать». — Уэнсдей не сделала ни шаг к Энид, но заметила резко вставшую в ступор Энид. Ей подумалось, что последняя в душе не чает, что значит цитата, однако…       — Бернар?       Уэнсдей могла чувствовать легкую улыбку Энид, стоящей к ней спиной. Знает. Приятно. Возможно, Энид тоже входит в процент умных изгоев. Возможно.       — Бернар.       — Знаешь… — Энид по-прежнему не поворачивалась, однако теперь складывала тетради, её голос звучал чуть тише, как будто она боялась произнести что-то лишнее. — «Невозможно любить, не жертвуя чем-то своим».       — «Истинная любовь – это когда каждый из вас растет, оставаясь собой».       — Прекращай, Уэнс, — Энид наконец повернулась, встречая не столь холодные глаза Уэнсдей. Её собственное сердце замирало от лёгкой тревоги.       — Глупо, — Уэнсдей сделала шаг, не открывая взгляда с Энид, их лица были уже близко, и она чувствовала, как между ними нарастает напряжение. — Глупо считать, что ты должен меняться ради кого-то. Он того не стоит.       — Конечно же стоит, — произнесла Энид, её голос дрожал от уверенности, но внутри неё разгорались противоречивые чувства.       — Нет, никто и никогда…       — Стоит! — её глаза сверкнули, и на мгновение она почувствовала, как страсть захлестывает её. — Тебе не понять этого. Тебе не понять, какого это порой чувствовать, что вы просто не можете подходить друг другу. Вы слишком разные. Вы не понимаете друг друга.       — «Любовь — это не сходство, а искусство ценить различия», — ещё один шаг, и волнение в сердце стало нарастать, как тихий звук прибоя. — Любящие сердца находят красоту в уникальности друг друга. Глупо пытаться поменять человека под себя, глупо пытаться быть «типажом» человека.       — Глупо? — Энид, кажется, разозлилась. Она сделала шаг навстречу, её лицо покраснело от эмоционального всплеска, глаза сверкнули, словно искры, разлетающиеся от огня. — А что ещё делать, чтобы понравиться ему?       — Ничего, Энид. Если это не твой человек, то…       — Я хочу, чтобы это был мой человек! — перебила она, её голос прозвучал с яростью, полон отчаяния, и Уэнсдей почувствовала, как её собственное сердце сжалось в ответ на этот крик. — Ты не понимаешь, просто не понимаешь меня.       Уэнсдей молчит, её взгляд скользит в сторону. Она чувствует, как волнение Энид нарастает, а сама погружается в воспоминания о том, как они встретились в первый раз. Энид, казалось, вся горит от гнева, но в её глазах скрывается уязвимость.       — Понимаю.       — Нет, Уэнсдей, ты…       — Я сказала, что я понимаю, — ещё один шаг. Разница между ними два метра с половиной, но каждый сантиметр ощущался, как тяжёлый груз. В её голосе звучала твердость, и она осознавала, что должна быть сильной, даже когда сердце наполняется сомнениями. — Я понимаю, каково это, но я не пытаюсь измениться. Я не верю в любовь, не верю во все эти… глупые вещи. Но я знаю, что тебя должны любить за тебя, не за свою вторую копию. Ты не должна подстраиваться.       Глаза Энид забегали, её дыхание стало прерывистым, волнение сковывало её, как тёмные облака, собирающиеся перед бурей.       — Ты ужасна… то есть прекрасна в глазах людей, которые любят тебя. Ты прекрасный друг и человек. Ты талантливая и добрая, чертовски красивая. Никогда не видела столь ужасной и отвратительной одежды, которая смотрелась бы на ком-то настолько хорошо. Ты не должна, просто не должна меняться, Энид, — ещё один шаг. В её голосе звучала настойчивость, а сердце трепетало от надежды, что Энид поймёт.       Энид сделала шаг. В её голове крутилось множество мыслей, но сердце твердо говорило об одном… Надежда и страх переплелись в её душе, как два танцора, от которых невозможно оторвать взгляд.              — Я говорила о тебе.       Уэнсдей приоткрыла рот, но так же быстро закрыла его. Её сердце забилось быстрее, когда она поняла, что Энид готова открыться. Она перевела взгляд на дверь, а внутри неё сгустилось странное волнение, как предчувствие чего-то важного.       — Я понимаю, что тебе, наверное, такое непонятно. Может быть, отвратительно. Я… мне жаль.       Уэнсдей вернула взгляд на Энид, её глаза искали ответ в её нервном, полным ожидания взгляде. У неё на душе было тяжело; ей нужно было ответить, и чем быстрее, тем лучше.       — Твои изменения во внешности… они из-за меня?       Энид слегка запиналась, но начала:       — Нет. То есть, да, конечно, но я не делала это, чтобы понравиться тебе. Это произошло ужасно неосознанно, ещё летом… — её голос дрожал, и в глазах отражалась неуверенность, будто она стояла на краю обрыва, готовая упасть.       — Что же тогда?       — Я просто… не знаю. Тебе не нравятся мои посты, моя болтовня. Я решила обойтись без этого.       — Глупость. Я уважаю тебя за то, какая ты есть. Ты Энид. Тебе не нужно меняться, чтобы… — Уэнсдей сделала шаг, и между ними вновь стало тесно. Её голос звучал с такой силой, что в нём словно пробивался свет.       — Чтобы узнать о бесполезности?       — Чтобы я полюбила тебя.       — Что?       — «Мы любим не за то, что человек похож на нас, а за то, что он другой.» — Уэнсдей сделала ещё один шаг. Теперь они были ужасно близко, и Энид чувствовала, как стучит её сердце, словно барабан, от которого невозможно убежать.       — Толстой?       Уэнсдей ухмыльнулась, её губы слегка изогнулись в улыбке, которая могла бы растопить любой холод. В её глазах появился блеск, и Энид почувствовала, что этот момент важен.       — Ты стала умнее за лето. Мне нравится.       — Ты же тут уже 10 минут говоришь про то, что я не должна меняться! — рассмеялась Энид, и в её глазах сверкнуло что-то игривое. Лёгкость вернулась, но за ней всё ещё пряталась глубина их разговора.       — Мудрость не считается, — тоже смеясь, ответила Уэнсдей, и её голос прозвучал так, как будто они были в собственном мире, вдали от всего остального.       В воздухе повисло молчание, полное невысказанных слов и непереданных чувств. Они стояли так близко, что могли различить каждое дыхание друг друга. Их сердца стучали в унисон, наполняя пространство атмосферой ожидания. Каждый миг тянулся, будто сам по себе, готовый выстрелить в небо, как фейерверк. Все вокруг казалось неважным, и только они двое существовали в этом мире.       Но вдруг, по всем канонам юмористических фанфиков, дверь неожиданно распахнулась. На пороге оказались Йоко и Дивина, прижатые к полу. Дверь решила предательски раскрыть их подслушивание, и они, не удержавшись на ногах, упали на пол, громко хлопнувшись о деревянное покрытие.       Однако, Танаку это не остановило:       — Ха, ты должна мне 20 баксов!       — Что?! Мы не договаривались на деньги!       — У победителя свои правила!        Да, Йоко, у победителей свои правила. Так ведь, Энид?