Black sorrow

Ранней зимой ночи особенные: они темнее полночной мглы. Смотришь на высокое необычно небо и глаз от него оторвать не можешь. Там звёзды. Да, быть может, их заволокло перистыми и поседевшими от будоражащего морозца облаками, остекленевшим дымом заводских труб и портовым смогом, но их всё же видно — летом, когда солнце прячется за горизонт на ничтожные три-четыре часа, о таком даже мечтать не приходится. — О чём задумался? — В переливающихся золотом глазах напротив, совсем как на небе, горят целые плеяды мерцающих искр, и на душе от того становится теплее. — Оса-а-а-аму, ну? Голос Ацуши — тёплый-тёплый, как кружка горячего шоколада с чуть горьковатой, терпкой даже, апельсиновой цедрой. Сам он тоже уютный донельзя в этом своём безразмерном пальто дафлкот и забавной вязанной шапке-ушанке, купленной на блошином рынке за сотню йен. Идёт и считает ворон, то и дело норовя поскользнуться на незаметной наледи: жмурится и нос морщит, когда в лицо дует порывистый ветер. Щёки его красные так и хочется расцеловать… Под ногами похрустывает едва слышно первый снег — удивительно, что он не таял, едва соприкоснувшись с почерневшим от небесной влаги асфальтом: днём шёл ледяной, острый дождь, смывший всю пыль портового городка в сточные канавы. По опустевшим улицам разносится звонко нестройная череда шагов: топ-так-шорк, топ-так, топ-так. Звук отражается от кирпичных стен и закрытых рольставнями окон магазинчиков, путаясь в натянутых между фонарными столбами гирляндах. Их огоньки переливаются задорными, сочными оттенками синего и жёлтого: от тёмного ультрамаринового до небесно-голубого, от цвета шампанского до насыщенного шафранового. — Да… так. — Изо рта вырвалось облачко пара, тут же, впрочем, растворившееся в чернильной тьме. В завитки каштановых волос, ставших пушащимися из-за влаги, закралась изморозь. — Звёзды сегодня красивые. Краем сознания ловишь шелест не умолкающего ни на секунду океана, готового вот-вот разразиться рёвом разбивающихся о набережную волн. Прислушиваешься — не слышно ли осторожных шагов за спиной? — но быстро расслабляешься. Когда рядом с тобой бредёт тоненький и безобидный на первый взгляд человек, способный одним ударом размозжить голову какого бугая при удобном случае, страх сам собой отступает в глубины сознания. — Ага! — Тут же оживлённо воскликнул собеседник, вдруг перехватывая ставшей шершавой от холода ладонью чужую руку и трепетно её сжимая одеревеневшими пальцами. Дарить тепло другому человеку оказалось до удивления приятно. Казалось бы, куда им, покалеченным, делиться тем, чего у них отродясь не было, но… Ощущение собственной неполноценности — болезненной, скребущей душу — притуплялось лишь тогда, когда на лице близкого человека появлялась слабая улыбка. — Ты опять перчатки в офисе забыл? — пробурчал Осаму едва слышно, скрывая за раздражением болезненное чувство нежности, скребущее грудь. Ацуши вжал голову в плечи, слегонца замедлив шаг. Никак не получалось из него вытравить эту зашуганность: сколько не поливай чахлый цветок, суккулентом он от этого не станет. — На, надень. Оба мёрзли так, что счета за электричество не радовали — греться приходилось под котацу. Однако руки Дазая, все в мозолях, шрамах и ожогах, давно перестали чувствовать хоть какой-то перепад температур: рукавицы из кид-мохера он носил в карманах исключительно для того, чтобы в случае чего напялить их на рассеянного Накаджиму, чьи руки расчертила паутинка незаживающих ни в какую и кровоточащих от малейшего движения трещинок. — Спасибо. — Слабая, тусклая улыбка — только лишь уголки губ приподняты. Ацуши торопливо прячет одну руку в карман, а другой снова стискивает ладонь Осаму — цепляется за неё так, будто кто отнять у него этого неудачливого самоубийцу в молочно-белой куртке решил. Взвизгнувшая протяжно где-то вдалеке полицейская сирена тут же замолкла: кажись, опять патрулирующие район государственные служащие задремали. Эхо звенящего звука, сломанное и нестройное, несколько секунд бродило в хитросплетении городских улочек, что вывели неприметную парочку к смотровой площадке. Ацуши нерешительно потянул Осаму, с любопытством озирающегося вокруг, за собой, и вскоре деревянные, покрытые тёмным лаком доски едва слышно заскрипели. Гул нестройных шагов прокатился по округе, утонув в ночи. Впереди маячила безбрежная заводь океана, иссиня-чёрная и подёрнутая, совсем как шар ясновидца, дымкой отражающихся в ней огней. Незамерзающая, она волновалась едва заметно — то ли от слабого ветерка, то ли от глубоководного течения. Там свежестью пахнет, свободой… Тихонько вздохнув, Ацуши облокотился на металлические перила. Вся напускная беспечность схлынула с румяного лица; что-то неприятно грызло нутро — будто долотом кто решил пробить дыру в грудине. Раньше мальчик-тигр постоянно бежал: от кого-то, за чем-то, подальше от чего-то, куда-то. Сейчас же в его жизни словно всё остановилось, слившись в одинаково серый день сурка. — Устал? — Дазай подошёл вплотную к рассеянно озирающемуся Накаджиме и приобнял его собственнически, положив подбородок на левое плечо, обтянутое колючей шерстью. От Ацуши, наконец-то снявшего маску спокойствия, пахло холодом, волнением и домом. — Задумался скорее, — буркнул рассеянно тот и легонько подался назад: чувствовалась в том, как неуклюже Осаму обнимал его, безопасность. — Не понимаю,что будет дальше. И от этого так страшно… — Дазай вдруг провёл носом по шее Накаджимы, от чего он вздрогнул, и замолчал, натянувшись, как тетива лука. В звенящей тишине зимней ночи, переливающейся огнями гирлянд, две тени стали одной. — Дальше, — вкрадчивым шёпотом, — мы пойдём домой. И наконец-то выспимся… — Поджав губы, Ацуши шумно шмыгнул носом. Руки отогрелись, а вместе с тем на кончиках пальцев осело разочарование: хотелось снять эти колючие рукавицы. — Дай себе время, — неожиданно серьёзно пробормотал Осаму, делая осторожный полушаг назад. — Тебе и не нужно знать, что будет дальше. Всё сложится наилучшим образом. Ацуши хмурится и оборачивается, так и не найдя в себе силы сделать шаг навстречу Осаму: что-то в словах детектива одновременно и настораживает его, и дарит искристую надежду. — Но… — Младший сотрудник Вооружённого Детективного Агентства, чуть погодя, всё-таки оттолкнулся от перил и крепко вцепился в протянутую руку; мало приятного в том, чтобы самостоятельно набивать шишки, запутавшись в лабиринтах сознания. Снег, ни в какую не прекращался: он лишь укрупнялся, превращаясь в огромные пушистые хлопья. Ставшие резкими порывы ветра холодили лоб и шею, забирались за ворот верхней одежды и просачивались под плотную ткань брюк; непогода настолько разбушевалась, что натянутая между фонарными столбами гирлянда, вспыхнув на несколько мгновений снопом искр и пронзив улицу стоном умирающей электроники, потухла, отчего весь мир на доли секунды погрузился во мрак. —Пойдём домой, — довольно заявляет Осаму и, стряхнув с шапки улыбнувшегося слабо Ацуши небольшую горку пушистого снега, ведёт мальчика-тигра за собой. Всё же ранней зимой ночи особенные: они темнее полночной мглы. Только вот на горизонте в любую секунду может забрезжить рассвет — поди да разберись, сколько времени осталось до восхода солнца.