нам нужно поговорить

«Привет, меня всё ещё зовут Соня, и я очень устала» Да, наверное начать следующее видео так было бы честно.  Соня выдохнула и склонила голову над столом, обхватив шею руками. Она снова здесь, снова сезонная депрессия, которая вот-вот готова снова разрастись в клиническую. Она снова начала терять счёт времени, вовремя есть и спать, снова забыла сказать друзьям, что оступается на пути и снова проваливается в вязкую черноту, которая манит её в глубине сознания. Четвёртый час она пытается набросать хоть какие-то идеи, но каждый раз представляя, что ей нужно будет снова смотреть в этот треклятый бездонный и безжизненный объектив камеры, её сердце сжимается. Сколько раз она хотела всё бросить, чтобы больше никогда ни один комментарий её не беспокоил, чтобы ни один человек не пытался потрошить её душу грубыми словами, наигранными взглядами, молчанием, игнорированием… Бесконечным мыслям внутри не было конца и тело решило жить на автопилоте. Только вот и этот пилот вдребезги разбит, усталости и тяжести нет конца, постоянно знобит, кружится голова и бесконечный назойливый звон в ушах… спрятаться или убежать, закрыться от всех навсегда или просто закричать «Помигите, кто-нибудь!» во всё горло. На страницах появились водянистые разводы и только тогда она снова обнаружила себя. «Где я была предыдущие три минуты? Или тридцать? Сколько времени прошло?» Голова опять загудела тупой болью, рёбра сдавливают лёгкие, дышать снова трудно, горло сжимается и напрягается от подступающего потока слёз. «Нет, нет, не сейчас…». Руки сами собой начинают двигаться по телу, чтобы успокоить саму себя, то мягко по плечам, то ладонь об ладонь, то вжимаясь в колени, обнять саму себя, попытаться вспомнить, как это, когда тебя обнимают искренне. Когда тобой не хотят обладать. Но вдруг ногти начинают впиваться в кожу, потому что автопилот считает, что боль замещается другой болью; она больно царапает себе шею, свжимает волосы, она дышит всё чаще, она сильно жмурится, так, что стук сердца остаётся единственным звуком, что она слышит, ей становится холодно, она открывает глаза и пытается глотать ртом воздух, но это с трудом даётся пересохшему горлу, она ищет взглядом что угодно, на что сможет отвлечься: телефон, лампа, сумка, несчастный блокнот, монитор от которого нестерпимо болят глаза, окно, за которым сонные голые деверья, нет, не то, она прижимает ладони к мокрым щекам, она сгибается к своим ледяным коленям, снова жмурится, на повторе лишь пульсирует и пульсирует кровь, вдох, вдох, вдох и… «Сооо-няяя» Короткий выдох и сразу вдох. Руку ко рту. Только бы не услышал. Заискивающий весёлый голосок слышится из-за двери в комнату. Ключи бряцают о тумбочку, знакомый шорох куртки… Она не услышала звук поворота ключа в замочной скважине. Он будто знал. — Я принёс тебе торт, моя хорошая, потому что если ты не пишешь дольше четырёх дней, значит он тебе нужен! Уговор есть уговор! Соня наконец выдыхает на улыбке, но турбулентность в теле не даёт ей возможности ничего сказать. Антон пару раз осторожно скребёт дверь. — Ты спишь? — уже вполголоса спрашивает он. Соврать не получится, знает Соня, поэтому она тратит последние силы, чтобы расслабить тело и смириться со своей участью быть допрошенной через 3, 2… — Соня… — обеспокоенный и тихий он медленно оказывается у её стула на коленях. Он тупится несколько мгновений, будто пытаясь подобрать слова, но понимает: сейчас любое слово и любой вопрос будут глупо висеть в воздухе. Он осторожно её обнимает. Соня кладёт голову ему на плечо и обнимает в ответ. Он не хочет обладать. Он любит. Он пришёл. Слёз сразу же больше не осталось. Не при нём. Не при ком. Она больше не может плакать с теми, кто был с ней всегда рядом. Ей запрещено чувствовать что-либо при людях. Автопилот так сказал.