Щерба

Порываясь найти успокоение в огне, я нервно ковырял кочергой в печке. Угли трескались, пуская яркие искры в дымоход, и думалось, что с ними уйдет накопившаяся за три дня злость на Щербу. Полынь, крепкий дурманный аромат, расходилась тонким белесым дымом по комнате. Напарник, которого по досаде приходилось считать комрадом, вел полемику – уже час как сам с собой. – Мне довелось прочесть Неттлау в аспирантские годы. Вы читали Неттлау, коллега? – глаза Щербы уперлись в мое худое, избитое годом чернобыльской жизни лицо. Я сидел у печи, всем своим видом показывая: “Сникни”. Но Щербе всё нипочем, знаки и символы для него пустое, когда он проникается воспоминаниями об институтских годах. – Поверьте, это знаковая вещь! У него была статья, посвященная экономическим вопросам в анархизме. Ну просто восхитительнейшая полемика с авторитарными социалистами. – Угу. – Что я извлек для себя, прочтя эту статью? Очень многое. Неттлау вообще полезен для Зоны – это я понял, когда столкнулся с местными взаимоотношениями между сталкерами. Давайте рассудим, коллега. Торговля за рубли? За гривны? Доллары, евро, йены? Даже юани предлагал Скряга в обмен на артефакты. За деньги, короче. А рынок артефактов и оружия? Рынок. Вы знаете, к чему приводит рынок, коллега? Как же меня бомбило. Подпирая щеку кулаком, я головой устало кивнул. – Ах, вы не ориентируетесь в анархической литературе? Знаете, за что меня любили студенты? Я разрешал им быть глупыми. Да, вот так. Если они что-то не знали, то ничего страшного. Объясню вам доходчиво, коллега, что рынок приводит к эгоизму. А это два, нет, три гигантских шага в сторону от социализма. Глаза закрывались. Пытаясь не уснуть на дежурстве, я сильнее работал кочергой. Вот бы ею этого полудурочного аспиранта… Ай, ладно. Мозги изрядно скисли. Пора сопли наматывать на кулак. Я понимаю: нужен отдых, нужно поспать хотя бы два часа, а лучше вмсе восемь, иначе сознание начнет лагать. Если пропадет охотничья сноровка и потупится взгляд… Всё началось с того, что на Армейских складах заговорили про таинственного гостя, прибывающий со дня на день для особой миссии. Лукаш, Макс и Угрюмый толковали с ребятами у костра, но в детали предстоящего дела не вводили. Для меня это казалось странным – обычно будущая работа раскрывалась для всех свободовцев, невзирая на ранг. В “Свободе” все равны, и только в походах мы подчиняемся командиру. Сентябрьским утром, когда над горе-землёй восходило холодное солнце, на базу привели новенького. Никто толком не запомнил его имени, но фамилия сразу же превратилась в позывной. Щерба оказался ученым то ли Харьковского, то ли Курского политеха, был яйцеголовым во всём: в быту ужасен, в бою бесполезен, в речах назидателен, в диспутах авторитарен. У многих свободовцев он сразу вызвал неприязнь. По-братски его жалели, пока назидания о строительстве в Зоне чистородного социализма не превратились в пропагандистскую мантру. К ученым с Большой земли свободовцы относились настороженно: их интересы часто расходились с идеями коммуны и общества справедливости. Некоторые исследователи занимались сторонними проектами – мы считали, что они представляли интересы корпораций. Для них Зона была одновременно кормушкой и волшебным мешком, из которого можно извлечь новые оружейные технологии. В “Свободе” с такими учеными боролись, вплоть до физического уничтожения. Я поднаторел в Зоне и понимал, что есть теория, а есть практика. Новички, что пришли в Чернобыль с горящей головой или сердцем, забывали о реальности и часто впадали в слабоумную отвагу. Стоимость такого падения – жизнь. Щерба же относил себя к идейным. Якобы ещё со студенческой скамьи он стал анархистом, либертарным социалистом и сторонником мировой революции. В теории анархизма бывший ученый и правда был безупречно осведомлен. Цитаты сыпались как из рога изобилия. Поначалу это даже интересно: вот тебе величина, настоящий мозг в Зоне, наконец-то заработают планы освободить её претворятся в жизнь! И я, свободовец Артём Лютый, из тех, кто первые недели заворожено слушал рассуждения Щербы. – Перво-наперво нужно понять, почему наши противники успешнее нас. Вы согласны? У ночного костра зашумели несогласные: “Да “Долг” ужался на заводе, ещё чуть-чуть, и крыс правительственных выкурим!” – Нет-нет, коллеги, я в ваших силах нисколько не сомневаюсь, – примирительным жестом руки Щерба призвал успокоиться. – Наша сила в интеллекте. Государственная машина репрессивна, она везде одинакова, а мы, леваки, будучи слабыми перед этим Левиафаном, стараемся одолеть хитростью и мудростью. Но интеллектуальная сила сейчас подводит, и я объясню, как нам эту проблему преодолеть. Вы знаете, имел опыт прекрасного общения с местными сталкерами, пока шел к вам, изучил местные правила, культуру, можно сказать… – Ближе к делу, комрад! – проорал кто-то сзади. – Хорошо-хорошо. Наши противники, эксплуататоры и их пособники, используют самые различные предрассудки против эксплуатируемых. Вот взять вашу торговлю артефактами. Вы говорите: “Наша ”Свобода” за свободу!” А сами-то прислуживаете за барыши пройдохам-эксплуататорам. – Чу, балабол! – снова послышалось сзади. – Ага, сопротивление, так и думал. Явственное нежелание признать суровую правду, неравенство в Зоне и капиталистическая эксплуатация. Ну ничего, исправится со временем. Наша народная психология заражена этими предрассудками. Зона дает нам шанс всё это исправить. Что для вас Зона? Артефакты, аномалии и чудовища? Или победить классовых врагов? Смотрите глубже, в самый корень. Зона – это социализм. Меня на какое-то мгновение утянуло в ностальгические воспоминания по нулевым, по компанейским встречам, где такие щербы обсуждали примерно схожее по темам. Но годы юности прошли. Рвануло в 2006-м, время быстро полетело, после одиннадцатого класса работа не нашлась, ещё и попался на мелком хулиганстве. Автостопом до Киева, а оттуда по деревням, где за деньги сделают фокус с “растворением” человека перед глазами военного патруля. Я тоже считал себя идейным, поэтому через пару месяцев вышел на вербовщиков “Свободы”. Год прошел тяжело: дважды поцеловала смерть, раз подгорел в жарке, единожды убегал от кровососа. Каждый месяц дарил новый опыт, заставлявший переделывать себя, иногда кардинальным образом. Суровость стачивала мою жизнь до костей, душила политических зверей в голове, поэтому разговоры новичка из мира науки и гражданской сладкой иллюзии вызывали скорее умиление, чем понимание. Сам я в спорах к нему не подступал, так как верил, что таких начитанных людей победить в их стихии просто невозможно. И оказался прав. За месяц Щерба всем надоел; по базе даже шутка ходила: “Слышите? Щерба трещит”. Одни говорили, что его болтовня к добру, как лай любимой дворовой собаки – вроде злая, а всё равно родная; другие косо смотрели на заумную трещётку языком. Ученый оказался настолько болтлив, что раздражал самого Повара, которому вечно не хватало событульника для разговора. Никто не знал, кроме Лукаша и Макса, с какой целью притащили сюда Щербу. Лукаш просил: – Обождите немного, а? Не хочу, чтобы долговцы прочухали план. Ответ возник в самом начале сентября. В нескольких пластиковых ящиках. С мишурой из антенн, проводов и странных приборов. Тут-то и стало ясно, что за секрет у Щербы. – Дроны? – спросил я у него утром четвертого. – Лучше не говорите про них вслух… – застеснялся Щерба. – Вы же знаете, как беспокоится Лукаш за конфиденциальность. Для безопасности нужно соблюдать меры предосторожности. Называйте эти вещи инаково. Пусть будут книгами. – Книгами? Да долговцы со смеху помрут. Кто поверит в это? – А что, здесь никто не читает книги? – смутился Щерба. Первая охота на кровососа состоялась почти удачно: в утреннюю росу, с туманом меж холмов и в солнечную зарю. Деревушка, про которую в КПК ставили метку “Кровососовка”, была в низине, рядом со строительным карьером. Дрон сам выделил из общего фона мерцающий субъект, идентифицировал его и предложил атаковать. Аккуратными движениями тихий шершень сблизился с чудовищем. В тот момент меня поразило не то, с какой невероятной простотой можно избавиться от кровососа, а улыбчивость Щербы. Казалось, он слился с дроном целиком, и улыбка ученого, подумал я, демонстрировала восхищенное злорадствие, граничащее с удовлетворением от скорого убийства. – Полетела! – взвигнул Щерба, направив дрон прямиком в голову мутанта. В деревне прогремел взрыв. Не ожидавший такого, думавший, что игрушка Щербы не взрывается, а лишь разведует и наводит охотников, я быстро схватился за винтовку. Рёв раненого чудовища вспугнул до того улыбавшегося Щербу: “А что, оно ещё не погибло?” – В укрытие! – я открыл огонь по бегущему. Кровосос, весь в грязи, держащийся за голову, показался из-за погорелой избы, мчался по проселку, чтобы спрятаться в еловнике неподалеку. Очередь из трех выстрелов ударила по серому телу. Кровосос мгновенно растворился. – Ах ты ж тварюка! – сплюнул от досады. – Что там? – дрожащий Щерба прижал к себе очки от дрона. – Сиди молча. Я вышел из окопа. Рискованный шаг, так как раскрываю свое присутствие для монстра. Ботинки мягко ступали по грунту, росинка падала на черные носки, блестела осенним серебром. Тишина. – Он ушел, – я помог Щербе выкарабкаться из окопа. – Ждать его не стоит, будет зализывать раны, если не сгинет вовсе. – И что мы будем делать? – Есть ещё игрушки? Щерба кивнул в сторону неприметной амбулатории. После первой охоты пошла вторая и третья. На третий день охоты я почувствовал скорую беду. Зона порождает в людях мнительность: непередаваемое словом чувство, как если бы в нужном месте белый луч солнца осветил искомый предмет или ласковое дуновение ветра отринуло руку от угрожающей аномалии. Это чувство считается редким и полезнейшим проявлением удачи. Сталкеры счастливчиков любят и предпочитают совершать вылазки вместе. Я был из таких, но со мной из-за нелюдимости предпочитали ходить редко. Интуиция подсказывала, что Щерба словно приглашает смерть к себе. Он злил Зону своими поступками. Кровососов не просто убивал, а калечил. Мне приходилось довершать его делишки. – Щерба, завязывай так жить. Щади живых, какими бы уродами не были. – Вы не жалейте их, коллега. Это подопытный материал. – Зона не любит, когда человек глумится. Ты не в живодерне оказался. – Вы, пожалуйста, оставьте предрассудки при себе, – Щерба легким жестом указал, будто такие разговоры ему не нравятся. – Ради нашей победы нужно идти на всё. – О какой победе речь? Ученый искренне заявил, что речь о победе социализма в Зоне. Я как-то резко устал и хотел слезть с задания, от которого подташнивало с самого начала. Третий день охоты не задался. Щерба преследовал монстра, но каждый раз, когда сближался с ним при помощи своего робошершня, терял его из виду. – Да что такое? Визор барахлит, что ли? – возмущенный ученый искал подозрительные блики во внутренних двориках. Ничего. – Ты говорил, будто твоя техника не подводит… – Но мы же в Зоне. И это экспериментальный образец. А вы точно уверены, что подопытный не сбежал куда-нибудь, например в другую деревню? Здесь есть ещё места обитания кровососов? – Слишком далеко от нашей базы. Я тебя не доведу, да и не разрешено мне. Щерба удивленно повернулся. В его глазах читалась насмешка: “С каких пор у анархистов военная дисциплина?” Я присел на стульчик. Завтра меня сменит Тигран Кудрявый, старый друг Лукаша. Дотерпеть бы. Боюсь, пропагандистскую машину скоро разобью. “А и правда, чего так сурово? – подумал я. Стульчик скрипнул под ним. – Правил у нас и правда очень много. Но ведь возникли они не из ниоткуда. Правила породились практикой. Пока Щерба бегал со схемами по кабинетам, мы кровью постигали боевую жизнь Зоны” Лоб ученого наморщился. — Странности есть в вашей группировке. Ну правда. Мы же свободовцы, да? Какие нам уставы, когда мы анархисты? — Здесь всё по-другому, — сказал я, глядя в окошко. – И ты ещё не свободовец. – Странно. Лукаш говорил, что мне удостоена честь быть в передовом отряде “Свободы”, в настоящем революционном авангарде. Меня пробивало на смех. – Всё может быть, Щерба. Но пока не разберемся с твоим чудо-оружием, никакого членства в клане тебе не видать. — Не понимаю, – замотал головой напарник. – Разъясни, в чем тогда разница между Зоной и Большой Землей, если у вас простое копирование диктатуры закона и элитариев? — Ох, Щерба, ты бы думал, что говоришь о наших братьях. В Зоне повсюду смерть. Чтобы дать шанс новичкам, а также позволить себе пожить подольше и подзаработать побольше, мы молча принимаем условные правила. Считай это кодексом, необходимым для выживания. — Ясно. Привет, государство! — ухмыльнулся ученый. Я насупился. — Щерба, ты размышляешь как идеолог. Какой здесь социализм? Где его нашел? – Зона проложила дорогу к социализму, – ответил мне ученый. – Здесь мы выкуем инструменты для уничтожения государства. – Каким образом? Щерба задумался. – Мы слабы. У нас недостаточно сил для сопротивления. Если мы станем господами, если у нас будет оружие, броня, ресурсы, то любое государство под натиском перемен падет. Сначала Европа, потом Азия, наконец – бастион империализма, Соединенные Штаты Америки. – Значит, ты уверен, что без государства будет безусловно лучше? Щерба, видимо подбирал из памяти цитаты, авторитетных личностей, но быстро сник и предпочел взять паузу в споре. Близился вечер. Перед сном мы по расписанию пошли на встречу с курьером. Ветер холодел. С севера слышалась пальба, монолитовцы вновь рвутся через Барьер. Ждать курьера пришлось недолго. Абдулло всегда являлся как по часам. – Здраствуй, Абду! – обнял его, маленького, тощего и чернобрового, взял рюкзак с руки и спросил про дела. – Да что говорит, что тебе сказать, – заговорил с сильным акцентом курьер. – Всё хорошо у меня, жизнь хорошая, людям помогаю. Я тут помошник! Совсем не скущаю. На больница работал раньше, все ругали меня, а тут свой, – он растянул улыбку, неловко показав щель от отсутствующего зуба. – Ты когда в гости придешь, на шай? – Приду обязательно. Как разберусь с заданием. Вот, как видишь, у меня голова чем занята. – О, полезное дело, говоришь. – Ты не знаешь, как там Везунчик поживает? Завтра придет? Абду качнул головой. – Завтра я приду. Везунчик пойти на помощь Кэпу должен. Беда в Барьере. – Так вот откуда канонада? Так и думал, что на Барьере прорыв. – Да-да, большой прорыв в Барьер! – повторил товарищ. Щерба, который подошел и впервые поздоровался с Абду. – Здравствуйте. Очень приятно. Скажите, а как вы оказались в Зоне? Вы тоже социалист? Я закатил глаза. – Што? Нет, я Абдулло. – Да я понял, что вы Абдулло. Почему вы оказались в Зоне? Почему выбрали “Свободу”? – Тебе обязательно расспрашивать о таком при знакомстве? – вставил свое слово. Щербу это не остановило. – Абдулло начал ходить в Зону, начал искать артефакты дорогие, – мой товарищ, по-видимому, всё же понял, что от него хочет новый знакомый. – Месяц начал искать, бандиты напали, помощь нужна была. Я к злым людям ходил, долговцами зват, а они меня зват шурка, шурка, – Абду эмоционально заиграл руками, схватился за голову. – Ну начал думать, куда дальше. Помогла “Свобода”. – Какой интересный случай! – восхитился Щерба. – Какая поучительная история. Националистические тенденции всегда… Я сказал, что нам пора. Со злости пихнул мешок с провиантом в руки ученому: “Неси, глашатай нового мира”. Мысли вернулись в реальность. Печь затихла, в неё полетело новое полено. – Скажите, а зачем вы бросаете полынь в огонь? – спросил Щерба. – Чтобы сбить человеческий запах. Гнус с высохшего озера всю округу заполонил. Да и мутанты имеют сильное чутье, а кое-каким и запаха не нужно, считывают по мыслительной деятельности. – Я подумал, что у сталкеров такой предрассудок, сжигать особую траву на удачу. Эх, нам бы такую технологию! Моя разработка FPV тоже прекрасна, но телепатия и камуфляж – всех бы эксплуататоров разбили. Боюсь себе представить, как бы он заспамил коллективный разум. Щерба ел тушенку, от прожорливости чуть не давясь ею. Закончив с ней, он поднес сигарету к угольку, закурил и принялся снова за рассуждения. Я специально поставил таймер на КПК, чтобы узнать, как долго он протянет с болтовней в одиночку. Вышло двадцать две минуты. – У вас обида на меня? – спросил он озабоченно. – Нет. Просто устал. Завтра ты будешь издеваться над кровососами со мной, по всей видимости. – Так это же прекрасно! А кто должен был прийти? – Ты его ещё не знаешь. Он на Дикой территории помогает экологам. Щерба уважительно покивал головой. – И всё-таки мне кажется, что вы на меня обиделись. Последний день вас словно подменили. Я запил таблетки энергетиком. В деревне несколько очагов радиации. Лучше уберечься. Ну, раз умник спросил, то пусть не пеняет. – Щерба, скажи мне, а чего ради ты пришел в Зону? – Это странный вопрос, – смутился он. – Вы же знаете ответ. Если мои дроны помогут в борьбе, то мы приступим к реализации социализма. – Знаешь, всё, что пока мне довелось увидеть – это фанатика с маниакальными замашками на удовлетворение садистских наклонностей. Округлое лицо ученого, казалось, от смущения оплыло ещё сильнее. Он приоткрыл рот. – Почему вы так считаете? Я не делаю боль ради боли. – Да ну? В первый день я ещё бы поверил, раз бьешь точно в голову кровососу, то чтобы избавить от страданий. Но потом – нет, никак нет. Целишься в конечности, в относительно безопасные участки тела, чтобы существо пострадало, но не погибло сразу. А ведь кровососы тебе ничего не сделали… – Жалость к подопытному материалу бессмысленна, коллега, – воспротивился Щерба. – Существа, агрессивные к людям, должны быть истреблены, потому что другие. Мешают общему делу. Зона должна принадлежать всем людям, но не мутировавшим существам, её населяющим. Их будущее предопределено смертью. – Чрезмерная жестокость, – заметил я. Щерба сложил руки на груди. – Реальность! Реальность, коллега. А у вас чрезмерный уклон в сторону ревизионизма и капитализма – согласие на продажу артефактов, товарищ. Вы занимайтесь своим делом, а я буду заниматься своим. – Сколько не слушаю, а всё понять не могу, чем тебе не угодила торговля артефактами. Видимо, чтобы защищаться и драться с долговцами, нам нужно нарисовать доллар фломастером и оплатить им. На это Щерба с большой толикой морального удовлетворения заявил, что артефакты не должны иметь цену, потому что нужны всем людям без исключения. – Ты идеалист и теоретик, а ещё бывший ученый, удачно поживший с месяц в смертельной Зоне, имеешь иллюзорные представления о том, как действуют местные правила. А тут все практики, Щерба. Людям не до социализма. Я тоже был идейным, тоже был романтиком, но прошел через новую жизнь, увидел смерть, взглянул по-новому на прежние ценности, понял, как некоторые серые полосы зла всё-таки полезны человеку, например правила и общественный порядок. Пойми, не до теорий в Зоне. Выжить бы денек-другой, а там посмотрим. — Я с тобой не согласен, — заявил ученый, надев визор на голову. Ночью было холодно. Кусал противный гнус, ухала сова в лесу. Я подкидывал в печь полыни, и густой запах отгонял противное комарье. Все окна крепко заколочены, самое широкое из них прикрыто металлическим шкафом. Озаботился, чтобы ни одна тварь не пролезла внутрь незамеченной. Правда, пройди тут сталкеры с недобрым сердцем, то стали бы прекрасной добычей — двух гранат хватит, чтобы зачистить амбулаторию. Я чувствовал себя странно рядом с Щербой. Мы оба состоим в одной группировке, имеем общие взгляды на фундаментальные принципы и цели, но каждый разговор ранит меня, проявляется глубокая разобщенность и конфликтность. Своими взглядами Щерба вызвал отвращение к такому достижению лучшего будущего. Ученый-романтик ярко описывает свой идеал, а у меня мурашки по телу. Я стал припоминать предыдущие разговоры, стал впадать в болезненные, мучительные вспоминательные размышления. Так, Щерба говорит, что Зона — это дар людям. И я всецело это поддерживаю! Да, все дары Зоны должны принадлежать всем народам без исключения, всем людям. Но потом ученый добавляет: «Все препятствия мы должны убрать, если надо — физически». Поэтому он с упоением мне рассказывал, сколько монстров и за какой срок можно уничтожить, если внедрить эту технологию. К аномалиям он также относится с раздражением: «Наша проблема — недостаток внимания к решению аномальной активности. Аномалии изучают, но не с целью их уничтожения, как должно было быть!» Щерба утверждает, что группировка отошла от прежних идеалов: «Командиры у вас появились, духовники какие-то, рынок артефактов и амуниции. Что это вообще? Мы разве не сражаемся за то, чтобы покончить с властью, несправедливостью и эксплуатацией?» Я сначала радостно слушал, а потом вспоминал, что некоторые явления и правда лучше оставить во избежание хаоса. Установленные правила, подкрепленные возможной властью наказания, позволяет сделать жизнь сталкера хоть чуточку безопаснее. В конце концов, прискорбный вывод напрашивается, что Щерба, будучи свободовцем, который любит и продвигает Зону для всего мира и людей, своими поступками и воплощенными в реальности мыслями скорее разрушит её до основания, чем сделает богатым человечество. Что-то резко влетело в закрытое окно. – Ой! – вскрикнувший напарник подпрыгнул с дивана и обронил визор. Прибор лопнул, хрустнул как стекло. – Нет, только не это. – Берись за винтовку, – я пытался прислушаться к шуму извне. Кто-то бегал вокруг дома и скребал когтями. Наверняка кровосос. Тот самый, что в первый день охоты сбежал. Поднаторел, научился, подлатал раны и хочет мести. Щерба извлек из футляра ещё один визор: “Щас-щас, секунду, уже подключаюсь” Он заметил кровососа, атакующего амбулаторию сквозь забитые окна. Ещё один тяжелый удар, и металлический шкаф упал. После третьей атаки слетит держащийся на последних соплях железный лист. – Вот он! – радостный Щерба управлял дроном, будто в игре гонял спорткаром. – Ага, не убежишь… – Поторапливайся! – я решил не жалеть патронов. Пули пошли сквозь стены, в сторону предполагаемого нахождения мутанта. Калаш прошивал тонкие препятствия, но предполагаемый кровосос никак не реагировал. – Вот-вот, уже почти достал. Вот так! Ещё секунду… блять! – закричавший Щерба снял визор. – У меня дрон в тополе застрял. – Отстреливайся! – в оставшиеся секунды перед боем пробовал отправить SOS. Новый удар снёс железный лист и часть оконной рамы. КПК я метнул на диван, а сам открыл беспорядочную пальбу в зияющую темноту. Щерба заплакал и растерянно держался за свой пистолет. Дернулся в сторону вещмешка у стены рядом с печью, где к провианту вложили запасные рожки с патронами. Как же глупо было поверить в этого интеллигента и его “божественную” технологию. Как же глупо, смертельно глупо, дебилистически глупо. Я заметил краем глаза движение. Кровосос даже не мерцал – он перелез через открывшийся проход и напролом метнулся к визжащему Щербе. Паника вошла в мое тело, новый рожок всё не вставлялся в автомат, и, когда напарник получил когтями в лицо… я не смог… Паника. Кровосос убьет нас. Я пополз назад, уперся в преграду, смотрел, как рвут на части Щербу, и медленно стекал в зазор между печью и стеной, сливался с ними, будто меня нет. – Убери! Убери его от меня! Помоги мне, Артем! Хватит, хватит пожалуйста, спасите! Крики сменились надсадным кашлем. Сквозь хрип ещё слышалось мое имя. Минуты растянулись до бесконечных черных галактик, абсолютных линий без шкал. Страх поглотил меня целиком, и всё, что удалось сделать, это замереть каждой клеткой своего тела. Я слышал всё, а понимал воображением. Хруст костей, отрывание мяса, высасывание крови. Я невольный свидетель, я наказан, я никто, ничто, меня нет, не найти и не почувствовать. Нет моего запаха, нет моего тела, нет глаз, нет ушей, нет выдыхаемого воздуха и даже волос и частичек кожи. Ни-че-го нет. Ни-че-го. Артема – нет. Спасите меня. Рюкзак перед глазами был измазан в крови. Абду нес мои вещи, винтовку и часть его экипировки. Рюкзак бил мне в лицо. – Ой, жаль, жаль очень. Как страшная смерть приходила, – Абду заявился в деревню, когда никто не пришел на встречу по расписанию. – Как жаль этого человека. Щерба звали? Упоминание имени больно резануло по ушам. – Да. – Как жаль. Ушеный был. И так убить его. Несчастье. Мое сознание накрыло тягостной волной. Я старался найти причины произошедшему. Я пытался обвинить себя в случившемся, хотел признаться в соучастии в убийстве, в оставлении несчастного человека в беде, заявить о своей никчемности и трусости. Но… Почему мне его не жалко? Откуда во мне бесчеловечность, что уперто требует не признавать себя виновным? Ведь кровосос выбрал его, а не меня, более опасного противника для него. Это меня пугает больше всего, больше пережитого ночного ужаса, услышанных звуков и увиденных кусков. Вместо сочувствия и вины лишь недоумение. – Как жаль Щербу, – причитал Абду. Я поднял голову и механически повторил: – Да. Жаль.